Питерский закат

Утро Антона почти всегда начиналось одинаково. Так как жил он один, и будить его было некому, то вставать он мог, когда угодно. Мог, но не вставал. Каждое утро начиналось с трели соловья, которую он поставил на будильник. И звенел он не позже, чем 9 утра. Парень и сам не понимал, зачем встает так рано, ведь спешить ему некуда.

***

Иногда Антон находил в себе силы и заходил к матери домой. Он не хотел этого делать, но понимал, что она — единственный его близкий человек, пускай он с ней и не общался, как это положено родителю и ребёнку. Юноша и не помнил, когда последний раз видел её счастливой, ну, или хотя бы трезвой. После смерти отца она стала сама не своя. Каждый вечер она выпивала, с каждым днём всё больше и больше. Антон пытался её вразумить, но попытки были тщетны. Кто будет слушать маленького тринадцатилетнего мальчика? Парню пришлось рано повзрослеть, чтобы выжить. Он старался ради них с мамой, искал работу везде, где это возможно. Соседи, смотря на бедного мальчишку, как нарочно предлагали ему работу, то в магазин сходить, то собаку выгулять, то мусор выкинуть. Радостный он прибегал домой и хвастался маме, что заработал, хоть и небольшие, но деньги. На какую-то сумму мальчик покупал им продукты, но остальные деньги мать тратила на водку. Вскоре соседям это зрелище надоело, и они вызвали опеку. Мальчика к себе забрала тётка. Старшая сестра его мамы — Света. Раньше они с ней редко общались, потому что сёстры враждовали между собой. Его мама рано вышла замуж, да ещё и удачно. Свадьбу с его отцом они сыграли спустя год их отношений, а ещё через год родился он — Антон. У Светы же такого счастья не было, и в свои 43 она была одна. За этими мыслями Антон и не заметил, как уже подошел к дому матери. Старый двор, в котором он гулял днями напролёт. Его любимая железная горка, с которой все боялись скатываться, а он, как самый смелый всегда демонстративно на ней катался. Те самые качели, на которых он познакомился со своим лучшим другом …бывшим лучшим другом. Стоя сейчас здесь, он вспоминал его. Вспоминал его смех, от которого смеялся весь двор, глаза, в которые можно было вечно смотреть. В них он видел тёмную ночь, глубокий взгляд, в котором не было видно дна, а просматривалась только бесконечность. Перебирал в памяти его улыбку, самую искреннюю в мире улыбку. Он любил, когда его друг выражал радость рядом с ним. Тогда он чувствовал себя нужным, нужным хоть кому-то. Но больше всего ему нравился хвостик друга. Таким забавным он с ним был. Так он простоял минут пятнадцать, тридцать или даже больше. Он не помнил, но судя по тому, что уже достаточно хорошо стемнело, можно смело сказать, что так он простоял не меньше часа.

***

Парень стоял перед той самой дверью, держа палец на кнопке звонка. Он никак не мог собраться с мыслями и, наконец, нажать её. Было слишком больно, вспоминать всё, что было в этой квартире, и видеть пьяную мать. Юноша был уверен, что она снова под алкоголем. Он очень бы удивился, если бы это было не так. Собрав всю волю в кулак, он нажал на звонок. Через несколько секунд за дверью послышались негромкие шажки. Антона немного потряхивало, ведь он не видел мать уже как две недели и думал, что больше он её не увидит, после прошлого своего визита. Если сказать, что ему было страшно, то можно глубоко ошибиться. Ему было до невозможности страшно. Он понимал, что ничего уже не изменить и назад пути нет, но всё же думал, в какую сторону лучше бежать. Дверь отворилась. На пороге стояла женщина в мятом халате, в розовых тапочках и с пучком на голове. От одного её взгляда хотелось выброситься в окно, таким уж осуждающим, стеклянным и потерянным он был. Антон не мог долго смотреть ей в глаза и отвёл взгляд. Понимая, что долго молчать нельзя, он заговорил: — П-привет, — замявшись в проходе, пробубнил он. Сейчас ему слова давались особенно тяжело.