В глубинах памяти

«Самые слабые чернила лучше, чем самая крепкая память» Китайская мудрость

— Привет, Джилл! — радостно машу я подруге, которая уже стоит у кабинета. Увидев меня, она улыбается и кивает. — Как твои выходные прошли? Джилл смотрит по сторонам, чтобы удостовериться, что нас не слышат, а затем глазами указывает на укромный уголок в конце коридора и направляется туда. Я плетусь за ней. Ей не очень нравятся разговоры на людях. — Ходила в кино на новый фильм. При слове «кино» моё сердце странно ёкает, но я отгоняю это внезапное наваждение и продолжаю слушать рассказ подруги. — Довольно интересный, но много воды было. Главная героиня глупая ужасно. Да и их отношения с главным героем я так толком и не прочувствовала. Потом мы с мамой и бабушкой ездили на поминки, а потом… Раздаётся резкий звонок, который громко оповещает о начале лекции, и одногруппники начинают заходить в аудиторию, рассаживаясь по местам. Джилл не любитель опаздывать, так что прерывает свой рассказ и уже через секунду занимает свободное место в конце кабинета. Я сажусь рядом. — Так, а что дальше? — тихо спрашиваю я. Джилл подпирает подбородок рукой и одними губами произносит: «Потом». Я киваю, а затем поворачиваюсь лицом к доске, ожидая учителя. Ребята в классе тихонько перешёптываются. — Добрый день, — раздаётся голос Мистера Джонса за дверью, и буквально через мгновение он сам заходит внутрь, — все на месте? — учитель обводит взглядом кабинет и удовлетворённо кивает, — ну, пара прогульщиков погоды не сделают, — он садится на стул, берёт свой журнальчик и пробегает по нему глазами, — сегодня наша лекция будет посвящена… трагедии в Таосе. Кто слышал об этом? При упоминании Таоса у меня внутри словно что-то переворачивается. Чувство не из приятных. Наверняка я читала какую-то информацию о той катастрофе в интернете, но помню её смутно. Учитель оглядывает аудиторию и, видя, что руки подняли лишь единицы, тяжело вздыхает. — Не густо. Ну что ж, — он поправляет очки, — открываем тетради и пишем тему: «Трагедия в Таосе», — Мистер Джонс ждёт буквально минутку, пока все запишут, а затем продолжает, — это случилось 7 января 1971 года. Около трёхсот человек собрались на небольшом празднике в честь Рождества. «Рождество». «Праздник». Эти слова должны вызывать у меня радость, но почему-то на душе какая-то странная тоска. Я закрываю глаза, но никак не могу избавиться от странной меланхолии. Даже с закрытыми веками чувствую, как подруга буравит меня взглядом. Наверное, я выгляжу сейчас так, словно у меня отобрали любимую игрушку, поэтому я быстренько натягиваю на себя идеально отработанную улыбку и киваю Джилл, показывая своим видом, что всё в порядке. Пока я думала о своих внутренних переживаниях, все слова Мистера Джонса прошли мимо меня, смешиваясь в одну большую и запутанную паутину, которую разобрать уже не удаётся. — Что он сказал? — тихонько интересуюсь я, но мои слова остаются без ответа. — …сто три человека из них погибли по вине террориста-смертника, который взорвал себя в толпе людей. Я слышу, как кто-то шепнул: «Кошмар», кто-то просто ахнул, а кто-то зевнул. Моя же реакция удивила даже меня саму. Я просто…заплакала. Сама не поняла, как это произошло, пока прозрачные капли не ударились о поверхность парты. Я коснулась рукой щеки и почувствовала горячие мокрые дорожки. Джилл снова повернулась ко мне, глазами спрашивая: в чем дело, но как можно объяснить то, чего сама не понимаешь? Я растерянно пожала плечами, протёрла рукавом парту, смахнула слезы с лица и попыталась успокоиться. — Как глупо, — шепнула я Джилл, стараясь улыбнуться как можно искренне, — я просто слишком сентиментальная. Она прищурила глаза, поправляя свои тёмные волосы. Затем перевела взгляд на учителя. Я последовала её примеру. Кто-то уже успел задать какой-то очевидный вопрос, и Мистер Джонс спокойно отвечал на него. Моя голова начала слегка побаливать, в висках сильно пульсировало. Я закрыла глаза, массируя их. Попытки сосредоточиться на ответе учителя не увенчались успехом. Мысли уносили меня куда-то далеко, и неожиданно перед глазами встала довольно странная картина: я сижу за табуретом в большой светлой спальне. За окном громко завывает ветер, играя со снежинками и унося их далеко-далеко. В моей руке большая синяя ручка, которой я аккуратно вывожу своё имя: «Лили Эванс». — Как странно, не помню, чтобы я… — шепчу я еле слышно, как вдруг мои размышления прерывает голос учителя. — У некоторых ребят были именные карточки, — продолжал учитель, — это значительно помогло распознать тела. От ужаса перехватывает горло, и я не в силах вдохнуть новую порцию кислорода. Руки начинают трястись. Что за чертовщина? Я никогда не писала никаких карточек, однако, что я только что увидела? Может, это события из какого-то моего сна? Что-то подсказывает мне, что я знаю больше, чем кажется. Но почему я не могу вспомнить? Что я забыла? В голове всплывают тёмные образы, какие-то очертания. Я слышу чей-то звонкий смех. Кого. Я. Забыла? Пока я привожу свои мысли в порядок, Мистер Джонс продолжает: — Многих отбросило волной на несколько метров, они были спасены, пусть и тяжело ранены. Я чувствую резкую боль в каждом миллиметре своего тела и даже вскрикиваю, однако боль проходит так же быстро, как и появляется, и буквально через секунду я уже начинаю жадно глотать воздух и озираться по сторонам. Да что со мной такое? Я прикрываю веки, а когда открываю, то вокруг всё кажется мутным, словно я смотрю через толщу воды. Снова зажмурившись, я резко открываю глаза и не успеваю понять, что происходит. Картинка сменяется другой с такой скоростью, что мозг ловит лишь какие-то обрывки: снег, гирлянды, ёлка, много народу. Что это такое? Что произошло пятьдесят лет назад, и как это связано со мной? — Простите, я плохо себя чувствую, — чуть ли не кричу я, взяв свою сумку, и на шатающихся ногах как можно быстрее выхожу из класса. Голос от испуга прозвучал как-то резко, но это последнее, что сейчас меня волновало. Почему я чувствую себя так ужасно? Почему мне знакомо это? Что за картинки вставали перед глазами? Может быть, я видела документальный фильм, посвящённый этой катастрофе? Вопросы только растут, а ответов никто не даёт. «Ты знаешь!» — неожиданно всплывает в голове. Я останавливаюсь и резко оглядываюсь. Никого. Сердце пропускает один удар, затем другой. И между ними словно проходит целая вечность. Что я знаю? Что? От странной накатившей волны эмоций хочется плакать. Я быстрым шагом захожу в библиотеку, сажусь за свободный компьютер и набираю в поисковике: «Трагедия в Таосе». Хочу ли я узнать правду? Почему-то мне кажется, что это касается меня гораздо сильнее, чем я думаю. «Трагедия в Таосе забрала жизни ста трёх человек. Семьдесят людей были в тяжёлом состоянии», — показывает первая ссылка, и я перехожу по ней. Сердце нервно стучит, предвещая что-то плохое. Почему эта трагедия так знакома мне? Словно то, что я знаю, закрыто где-то далеко в глубинах моего подсознания под железным замком, а ключ спрятан в надёжном месте. Но если спрятан, значит, на то были причины? Прежде чем начать читать, я раза три думаю закрыть вкладку и продолжить жить так, как раньше. Но что-то внутри отчаянно желает узнать…или вспомнить. Делаю глубокий вдох и… «7 января 1971 года в небольшом городке Таос случилась ужасная трагедия. Пока дети веселились, а взрослые проводили концерт, в толпу незаметно прошёл террорист-смертник, обвешанный взрывчатками». Перед глазами мелькают обрывки каких-то событий. Я вижу смеющихся детей, которые водят хороводы вокруг ёлки. Вижу слегка расплывчатое знакомое лицо, но… Внутри завязывается тяжёлый узел, который стягивает все внутренности в один комок. — Лили, — слышу я до боли знакомый голос в голове, но ухватиться за него никак не получается. Постепенно он стихает, я слышу смех, слышу музыку. Хватаюсь за голову, пытаясь заглушить эти звуки, иначе точно сойду с ума. — Лили, иди к нам! — слышу уже другой голос, нечёткий, откуда-то издалека. Он отдаётся эхом в моих ушах. Затем я вижу два силуэта. Сначала очень размыто, потом немного чётче, но лиц совершенно не разглядеть, однако сердце подсказывает, что я их знаю. Звуки резко прекращаются, и я снова оказываюсь в тишине в библиотеке. Монитор уже погас, поэтому я трясущимися руками вожу мышкой несколько раз, пока он снова не загорается. Немного придя в себя, я продолжаю читать: — Лили, — снова я слышу знакомый голос. Я закрываю глаза и вижу лицо. Светлые длинные волосы девочки лет десяти спадают по плечам. На ней большая жёлтая шапка с пон-поном, которую она постоянно поправляет, и красная куртка, — можно мне расстегнуть замок? Жарко. — Нет, Холли, заболеешь. Я снова возвращаюсь в реальность, задержав дыхание. Это был мой голос! Это сказала я! Холли… Сердце, сделав кульбит, уходит куда-то в горло. Нет! Я щипаю свою руку ещё и ещё, пытаясь прийти в себя. На глазах наворачиваются слезы, но я быстро смахиваю их. Я должна вспомнить! Холли, Холли, Холли. Я закрываю глаза, стараясь дышать ровно, и пытаюсь ухватиться за образ в моей голове, а затем представляю: вот снег, вот ёлка, хороводы, маленькая девочка и… — Лили! Сходим завтра в кино? Говорят, новый фильм вышел, — слышу я снова женский голос, а после вижу их — две девушки. Сначала мутно, а потом все чётче и чётче. Одна рыжая в голубой куртке и синей шапке, а другая брюнетка в зелёной куртке и без шапки. «Опять без шапки», — думаю я и пугаюсь своих мыслей. Опять? С чего я взяла, что это уже было? — Да-да-да! — слышу свой радостный голос, и меня начинает мутить. Что же всё-таки происходит? Что произошло? Я выхожу из транса и жадно продолжаю читать о трагедии. Вчитываюсь в каждое слово, боясь потерять связь с чем-то дорогим моему сердцу. Сначала попадаются статьи с описанием трагедии во всех подробностях, причём каждая чем-то да отличается. В первой говорится, что мужчина пришёл на праздник около трёх часов дня, в другой, что его заметили в районе 10-ти утра. В третьей, что на нём была красная куртка, а в четвертой, что куртка была зелёная. С годами истории немного отходят от оригинальной версии, однако их суть не меняется. Каждый раз, закрывая глаза, я оказывалась на большой детской площадке. Вокруг меня кружились снежинки, холодный ветер обдувал щеки. Я искала глазами кого-то. — А если билетов не будет? — слышится голос откуда-то слева. Повернувшись, вижу снова двух девушек — рыжую и брюнетку. Одна являла собой образец спокойствия и хладнокровия, другая — веселья и озорства. — Да, моя бабушка ставит фильмы в кинотеатре, уж три билета она найдёт. Они поворачиваются в мою сторону. — Или четыре. Холли тоже идёт? — спрашивает рыженькая. Я копаюсь в глубинах памяти, но никак не могу вспомнить их имён. — Я была бы очень рада. Да и Холли тоже. Кстати, об этом. Пойду поищу её, скоро начнутся конкурсы, она хотела поучаствовать. — Думаешь она не услышит громкий голос ведущего, который объявит начало конкурсов? — улыбнулась брюнетка. А я ей в ответ. — Кстати, да. Тебе ещё газировку разливать, — поддержала её рыженькая, — ты как-никак добровольно помогать решила, — она указала на бумажку с моим именем, прикреплённую к куртке. Я ещё пару раз оглянулась, пытаясь разглядеть красную курточку своей младшей сестры. — Ладно, раз ты так переживаешь, я пойду и поищу её, — рыженькая поправляет свою синюю шапку и прорывается сквозь толпу. Брюнетка следует за ней, махнув мне на прощание. Я будто не здесь, будто где-то в огромном шаре — всё вижу, но ничего не могу сделать. Только кричу, однако меня никто не слышит. Голоса в библиотеке заставляют меня прийти в себя. Открыв глаза, я снова сижу на стуле, напротив меня компьютер. — Кошмарная, конечно, ситуация, — женские голоса приближаются. Их каблуки громко стучат по полу. — Бедные дети. Я быстренько смахиваю слезы, которые, оказывается, уже залили мне всё лицо, заправляю за уши волосы и тыкаю на следующую вкладку. Немного пролистав ниже, мне вылезают две ссылки со страшными названиями: «Погибшие» и «Выжившие». Самое волнующее я оставляю на потом. И, недолго думая, жму на вторую. Списки имён. Я закрываю лицо руками, боясь, что мои опасения подтвердятся. Считаю до трёх и начинаю читать: Алан Джоуи; Анна Хиллари; Бренда Беннетт; Имена, имена, имена. Все они совершенно ничего у меня не вызывают. И я уже думаю, что все мои галлюцинации лишь плод моего воображения на фоне переживаний, однако… Кэтрин Шредер. Читая это имя, моё сердце странно кольнуло, словно подсказывая, что оно мне очень знакомо. Я закрываю глаза. Кэтрин Шредер, Кэтрин Шредер, Кэтрин… — Кэтрин! — кричу я. Рыженькая девушка оборачивается, глядя на меня своими зелёными глазами. Её начинает уносить толпой, но она сопротивляется, желая послушать, что я скажу, — спасибо! И скажи Холли, чтобы больше не уходила далеко. Я снова выныриваю из транса, словно из ледяной воды и пытаюсь утихомирить быстро бьющееся сердце. Кэтрин! Вмиг перед глазами пролетают детский сад, в котором мы познакомились; школа, где прошли самые интересные события; выпускной вечер, когда мы гуляли до рассвета и знакомство с Клэр на первом курсе колледжа! Моё сердце наполняется такой грустью и одновременно любовью, что дышать становится трудно. Я скучала! Как же я скучала! Слёзы снова хлещут из глаз, и я уже не могу успокоиться так просто. Я словно открыла какой-то тайник, который надёжно прятала все это время. Я пробегаю глазами по остальным именам и натыкаюсь на Клэр Фостер. Брюнетка, что была в моих воспоминаниях никто иной, как она. Сомнений не остаётся, но я все же отчаянно надеюсь, что мои догадки просто глупость и всему найдётся разумное объяснение. Однако, когда я вижу имя «Холли Эванс», то сердце уже готово разорваться на куски. Холли, моя сестрёнка! Я резко вспомнила каждый момент, связанный с ней, с самого рождения и до того ужасного дня. Её первые шаги, первое слово, игры, в которые мы с ней играли. Она жива, моя Холли! Неожиданное облегчение приятно окутывает мою душу. Радость и грусть внутри меня идут вровень и сказать, что я чувствую сейчас очень сложно. — Я люблю тебя, — шепчу я, касаясь на мониторе имени своей младшей сестры. Какое-то время я просидела, просто глядя в чёрный экран и думая о своём. Потом всё-таки взяла себя в руки и нажала на «Погибшие». Я затаила дыхание, собираясь приготовиться к худшему, но когда открыла ссылку и увидела первое имя, то не почувствовала ровным счётом ничего. Ни страха, ни горя. Я словно всё это время знала, что Лили Эванс давно мертва. Я пробежалась глазами по остальным погибшим, но никого из них я не знала и это меня значительно успокоило. Мои родные живы, о чём ещё мечтать? Я снова посмотрела на своё имя и закрыла вкладку. Села поудобнее, слушая лишь своё нечастое дыхание. Я мертва. Но что держит меня в этом мире? Я оглядела библиотеку, но мои мысли всё ещё крутились вокруг того, что я сейчас узнала. Похоже, призрак привязан к какому-то месту, но чем я привязана к колледжу? Я ведь сейчас даже не в Таосе. Подойдя к окну, я вгляделась в красиво выстроенные высокие дома. Вряд ли Таос так изменился за пятьдесят лет. Стук подошвы о пол привёл меня в чувства, я повернулась и увидела Джилл. Она остановилась в проходе, глядя на меня очень странными и напуганными глазами. Призрак привязан к месту. Или… К человеку? — Джилл, — зову её я, и она подходит ближе. Стараюсь, чтобы голос звучал как можно твёрже, — сколько тебе лет? Она все ещё непонимающе смотрит, но отвечает: — Восемнадцать. Я просчитываю в уме даты рождения, а затем киваю. — Твоя фамилия…? — Бланшетт, — отвечает она. — А девичья фамилия твоей бабушки Эванс? Она кивает и смотрит на меня очень удивлённо. — Откуда ты…? — Ты ведь знала, что я мертва, так? — спрашиваю я, — и поэтому никогда не разговаривала со мной на людях? Меня больше никто не видит? — Знала. — Почему ты не сказала мне? — Я говорила, — с серьёзным видом отвечает она, — но ты словно не слышала меня. Каждый раз, когда я пыталась поднять эту тему, ты либо молчала, либо меняла темы. Я думала, что может тебе трудно об этом говорить. Когда я впервые тебя увидела, то сразу поняла, что с тобой что-то не так. Я очень испугалась, когда поняла, что тебя никто больше не видит. Я старалась избегать тебя, но не было похоже, что ты представляешь какую-то опасность. Я слушала это с замиранием сердца. Так странно осознавать, что ты мертва. Что твоя жизнь резко оборвалась и кроме одной студентки тебя больше никто не видит. — Как… как поживает твоя бабушка? — Хорошо, — говорит она, обнимая себя за плечи, — вчера поминали её сестру… — она резко поднимает глаза на меня и в них мелькает осознание, — то есть, я так понимаю, тебя? Теперь моя очередь кивать. Я закрываю глаза, стараясь сдержать слёзы, но они все равно стекают по лицу. — У неё прекрасная внучка, — улыбаюсь я сквозь слезы, — я очень рада, что мне посчастливилось с тобой пообщаться. — Мне очень жаль, что ты не прожила счастливую долгую жизнь, — говорит она дрожащим голосом, — моя бабушка очень часто говорит про тебя. Она тебя любила. — И я её…люблю.