Hilf mir

            «Я помню нашу первую встречу. Помню так, словно это было вчера. Ты когда-то сказал, что «Если это любовь, ты понимаешь сразу. Как только посмотришь в глаза напротив. Что-то вроде «дзинь» из мультика. Смотришь в эти два кругляша и понимаешь, что их цвет необычайно глубок и многогранен, что хотел бы коснуться щеки и провести по ней пальцами настолько осторожно, как будто перед тобой отголосок прошлого в виде застывшей статуи — страшно навредить, но интерес сильнее. Любовь в глазах смотрящего? Да, наверное это всё-таки правда. Но любовь глубже, где-то на дне радужки глаза. Её либо видишь сразу, либо тратишь кучу времени впустую, чтобы потом осознать, что любовь уже прочно сидит на твоих плечах. Но осознание, что это твой человек моментально приходит.» Я не до конца понял тогда, о чём ты говорил, но сейчас понял. Знаю, что поздно, прости. Сейчас я понимаю, что между нами был тот самый «дзинь», а твои глаза — самые красивые, что я видел в этой жизни.»

***

      — К Вам можно?       Я не сразу понял, что происходит. Мир, казалось, остановился на время. Поднял голову с рук, устремляя свой взгляд в сторону двери. Звуки и картинка, окружающая меня, были как из-под толщи воды или размазанные пятна на холсте, которые со временем встали в слаженную картину. Юноша, лет двадцати, смотрел на меня.       Смотрел со смесью надежды и усталости.       Он был худощавым и высоким. Острые скулы, точно лезвие, весенняя зелень в лучах солнца в глазах, пухлые, почти что по-девичьи, губы и щетина, явно не первую неделю. Синяки под глазами, грязного, тёмно-синего цвета, портили его внешность. Мешковатая футболка была мятой. Но всё равно он красив и молод, он должен быть полон сил и мечт, он… Он разбит. Я мысленно представляю тысячи осколков, что лежат за его спиной и прокладывают путь за ним, я представляю, что несколько больших кусков торчат в его спине, раны кровоточат безбожно. Почему? Что могло произойти?       Я ещё несколько секунд не мог оторвать взгляд от парня, точно прикованный, но смог взять себя в руки. Чёрт, Арс, сама компетентность. Чёрт, давай же. Я откашлялся в кулак.       — Да, конечно. Присаживайтесь, — жестом указываю на кресло напротив.       Он медленно прошёл к нему, разглядывая кабинет. На самом деле, и смотреть-то не на что. Стол, два кресла, два шкафа на всю стену — слева и справа — полностью забитые книгами, журнальный столик чуть правее от двери, а перед ним диван, сделанный из чёрной кожи. Всё в коричневых, чёрных и зелёных тонах.       Он сел в кресло, откидываясь на спинку. Весь его вид говорил о вселенской усталости.       — Как я могу к Вам обращаться? — я достал журнал из своего стола и новую, незаполненную, карточку.       — Антон. Антон Андреевич Шастун.       Он говорил тихо и медленно. Но голос — шелест листьев на ветру.       — Дата рождения и место проживания?        Пару минут ушло на то, чтобы собрать все данные для карточки. Всё это время Антон смотрел в окно, отвечал с маленькой задержкой. Я незаметно делал пометки в своём журнале, чтобы можно было проанализировать его поведение. Пока складывалось впечатление о депрессии. Но первое впечатление всегда обманчиво, нужно копать глубже.       И так, что я имею: его возраст двадцать один год, живёт в Петроградском районе. Выписки, которые он мне дал, говорили всё то, что и Паша несколько дней назад: в одной клинике ему поставили БАР, другие, всё в том же городе, что слезам не верит, ссылались на депрессию в тяжёлой форме. Меня привлёк размашистый почерк в левом углу одной из десяти выписок. Матвиенко С.Б.       Матвиенко… Он же Серёга, он же Серёжа и он же мой лучший друг, который год назад решил покорять психиатрию в Москве. Мы списывались через день стабильно, созванивались каждую неделю (обычно в воскресенье, чтобы рассказать всё то, что произошло за неделю). Познакомившись с этим чудиком в университете, я и не знал, что он станет неотъемлемой частью моей жизни. На линейке перед универом я заметил его сразу: низкий парень с внешностью гордого жителя Армении и с хвостиком на затылке. Сложно было пройти мимо, и наша дружба началась с моей фразы: «Если ты не уберёшь это безобразие с головы, ни одна девушка в твою сторону не посмотрит». Ответом тогда было лаконичное «Иди нахуй», а на первой паре мы уже сидели вместе.       Зелёные занавески всплыли с лёгкостью вверх из-за порыва ветра, вытягивая меня из объятьев ностальгии.       — У Вас уютно, — подал голос парень.       — Спасибо, — и мы снова замолчали.       Я давал ему время освоиться, пока ставил подписи и нумеровал страницы, попутно придумывая план диалога. Сразу видно, что он не из тех, кто первый будет начинать говорить о своих переживаниях.       Закончив с карточкой и сделав пометку в голове набрать Серёге вечером, я полностью переключился на него:       — Первый раз за мою практику кто-то отметил интерьер кабинета. Занимаетесь дизайном?       — Нет, просто умею замечать детали. Но диван, если честно, я бы поставил чуть ближе к центру, как и столик.       Я улыбнулся. И он тоже, совсем слегка уголки губ поднялись вверх.       — Я займусь этим, — сделав пометку в журнале, продолжил: — Что Вас беспокоит?       — Вы не хотите представиться? Обычно перед тем, как незнакомые люди начинают диалог, они представляются. Я это сделал, теперь Ваш черёд.       Я, мягко говоря, опешил. Он был уставшим и разбитым, говорил медленно и тихо, но уверенно. Видимо, на моём лице отразилось недопонимание, что явно повеселило его:       — И это Вам тоже говорят в первый раз? Значит, в этой стране всё такие же невоспитанные люди. Жаль.       А ведь на самом деле. У меня висит бейджик с фамилией и инициалами, но, честно говоря, мало кто на него смотрит. Люди, сидящие здесь, видят перед собой человека, который готов выслушать; жилетку, в которую можно поплакать и пожаловаться на жизнь. Никто не спрашивал моё имя и отчество, только с помощью номера кабинета проходили сюда.       — Арсений. Меня зовут Арсений Сергеевич Попов, — мы не прерываем зрительный контакт, а когда я произношу эти слова, он глубоко вздыхает.       — А возраст?       — Двадцать семь лет.       — Приятно познакомиться, Арсений Сергеевич.       Я чувствовал себя охотником, что медленно подбирается к своей добычи. Никаких лишних движений, Арс, только грация и ловкость.       — Что Вас беспокоит?       — Усталость и бессонница. Не могу нормально спать уже месяц.       — И всё? — мягче, Арс, мягче.       — Необъяснимое чувство подавленности и отрешённости от мира. Хочу исчезнуть.       Я записывал всё в журнал. Его ответы точно указывают на депрессию. Но всё равно что-то не то…       — Как давно это началось? Можете примерно вспомнить?       — Почти два года назад. В первый раз, два года назад. Потом это было словно волнами: я могу существовать несколько дней, а потом с кровати встать не могу и трачу уйму энергии на умывание. Сегодня, как раз, уже месяц этого состояния.       Я задумался. Сейчас можно подумать, что это БАР. Теперь понятно, почему разные диагнозы.       Мы просидели около часа. Я всё задавал вопросы, помечая его скудные ответы в журнал. Он холост, живёт один и — как он это произнёс — вполне доволен этим. Попыток суицида не было, аутоагрессии тоже. В конце нашей встречи я выписал ему снотворное, чтобы он выспался и предложил стационарное лечение. Антон, ожидаемо, отказался. Я взял его номер телефона, предложив, что буду звонить в дни, когда у нас не будет сеансов. Он отреагировал безразлично. Сеансы я наметил через день.       Я встал проводить его. Он медленно, еле поднимая ноги, прошёл к двери. Когда я уже было прощался, держа ручку двери, он резковато повернулся ко мне. Глаза в глаза, оба, кажется, не дышали. Его взгляд оленёнка заставлял сжиматься что-то в сердце. Я чувствовал, как по венам разливается расплавленное железо — горячо и больно.       — Я чувствую, что, — Антон запнулся, выдохнул тяжело, переводя взгляд на окно. И шёпот, как самая страшная тайна: — Что Вам можно доверять, Арсений Сергеевич. Пожалуйста, помогите мне.       — Я помогу, Антон. Только и ты помоги мне, — каких усилий стоила эта фраза.        Тело наливалось свинцом, голос с хрипотцой, и сквозняк забирал наши слова, унося их на улицу. Но никто не услышит, потому что это только между нами, только между людьми, которые только что дали друг друга клятву вытащить другого. Электрический разряд на кончиках пальцев, зелень напротив, весенний ветер трепал волосы. Мозги не соображали. Я был в этом моменте, мы были. И это мгновение съедало мой мозг изнутри.       И он ушёл. Его шаги были легки и раздавались от стен эхом. Он сбросил цепи, державшие его. Я закрыл дверь, тяжело опустился на диван.       Чувство, что я только что самостоятельно оставил размашистую подпись в договоре о своей погибели, не уходило до конца дня.

***

      Я практически не спал ночь после нашего первого сеанса. Сначала анализировал пометки в журнале, после смотрел в стену. Абсолютно без каких-либо мыслей. Кофе не помогало от сонливости, но как только я ложился в кровать — сон не приходил.       Набрав Матвиенко в тот же вечер, он не стал увиливать, что Антон был его клиентом:       — Он какой-то мутный. Сначала он приходит убитым, а потом полчаса рассказывает о том, какой вкусный кофе варила его мама десять лет назад. Это точно БАР, я те говорю. Может даже первой степени, мании с психотическими симптомами это точно. Его нужно в стационар, Арс. Только там можно отследить это. Точно думаешь, что сможешь справиться?       Я промолчал на его вопрос.       Я, по своей натуре, верил в лучшее, но слова коллеги решил до конца не отметать. Поговорив с Серым ещё двадцать минут и обсудив всё что только можно, скинул вызов.       Ночь длилась долго. Почти чёрное небо сулило тучи на утро. Фонари отключили ещё час назад.       Я снова предпринял попытку уснуть. Отключив в каждой комнате свет, я лёг в кровать. Часы на телефоне показывали три часа и двадцать одну минуту. Я захожу в контакты, немного пролистываю вниз и натыкаюсь на контакт «Антон ЗК». Смотрю с минуту и, победив огромное желание набрать, откладываю телефон на тумбочку. Не время, Арс. Крутился я долго, но всё-таки сон одолел меня.       На следующий день, точнее через несколько часов, была суббота, на Питер всё-таки легли свинцовым полотном тучи. Я расстроился совсем по-детски, чуть ли губы не надул. Но за утренней чашкой кофе прогноз погоды пообещал возвращение тёплой весны через неделю. Неделя. Всего семь дней и солнце снова воссияет над нами.       Я помнил о встрече с Алёной, и уже в пять вечера был готов выходить. Чтобы доехать до нашего кафе в такое время нужно выходить чуть ли не за два часа, но я потратил слишком много времени на личную гигиену. Заведение находилось на другом конце Петроградского района, территории ближе к Алёне, а я, как воспитанный мужчина, принял свою участь ехать по несколько часов ради двадцати минутной беседы.       Печка в машине работала на пол силы — всё-таки весна, но ветер северный и заставлял кожу покрываться мурашками. Я вжался лицом в воротник осеннего пальто — надо было бы повесить его к весеннем вещам. Экран на машине учтиво показывал минус два. По ощущениям минус десять, если не больше.       Мои мысли о погоде вяло ворочались в голове. Недосып тому виной. Почувствовав вибрацию в кармане, я достал телефон. На экране высветилось сообщение от Алёна, в котором она говорила, что задержится немного. Я ответил, что всё в порядке. Мягко тронулся с места и, выехав из двора, сразу попал в поток машин.       Через час с лишним, грея руки о кружку дымящегося капучино, я увидел Алёну на улице. Помахал ей рукой через стекло, на что она ответила тёплой улыбкой. Её каштановые волосы трепал ветер, старался их запутать. Когда она зашла в кафе, они волнами легли на её плечи, а несколько прядей лежали на шее, точно шарф.       Иногда я ловил себя на мысли, что она привлекательная. Совсем невысокая, худая, но женские формы на фоне худобы никуда не ушли, ей также двадцать семь и она не замужем. Одевалась чуть ли не по последней моде, но соблюдала официальный стиль даже не на работе. И даже сейчас: бежевое пальто скрывает её тело до колен, подчёркивая ремнём талию. Юбка слегка выглядывает из-под бежевой ткани, а капроновые колготки не скрывают мурашки на ногах. Глупо было так одеваться — холодно же.       Она проходит ко мне (не без взглядов в её сторону от «мужского населения» в этом кафе), и я встаю, чтобы отодвинуть ей стул.       — Как всегда сама галантность, Арсений, — говорит с улыбкой, а голубые глаза чуть ли не светятся.       — А ты как всегда красива, я начинаю завидовать, — возвращаю я.       Мы посмеялись с моей не такой уж и смешной шутки. Официант — если верить бейджику Артём — учтиво приносит меню. Алёна заказывает салат и сок, а я продолжаю пялиться в свою кружку.       — Что-нибудь будете?       — Нет, спасибо.       Моя собеседница расспрашивает о том, как проходят дни, упоминая мой внешний вид — «Арсений, нужно спать!» — и говорит, что в нашей работе главное не привыкать к людям. Что нужно пропускать их через себя, но не давать зацепиться за что-то внутри. Ибо потом они забирают кусочек тебя с собой и уходят. Я внимательно слушаю каждое её слово, но перед глазами — весенняя зелень. Снимаю наваждение и стараюсь вернуть поток мыслей. Незаметным для Алёны это не остаётся:       — Или ты уже дал кому-то возможность залезть к себе под кожу? — она смотрит обеспокоенно и кладёт свою ладонь на мою руку, покоющуюся на столе.       Я перевожу взгляд на её тонкие и теплые пальцы: на указательном красиво переливается золотое тонкое колечко с маленькими камушками.       — Новое кольцо? Я его раньше не видел.       — Если ты не хочешь говорить, то можешь сказать прямо, — с упрёком говорит, недовольно так. Через несколько секунд добавляет: — Я ношу его уже год, Арсений.       Прокол.       — Прости, я правда не хочу ничего утверждать, пока сам не разобрался. Но могу сказать только одно — такое у меня впервые.       А это правда. То, что случилось тогда в кабинете — впервые. Чтобы так слёту, на всей скорости… влюбился? Нет, брехня какая-то. Нет любви с первого взгляда. Херня какая-то. Спать больше надо, Арс. Что за чепуха у меня в голове?       — Я тебя поняла, — по голосу и её выражению лица и правда поняла, — я выпишу тебе что-нибудь для сна.       — Спасибо.       Я отвёз её домой. Ехали минут двадцать, бо́льшую часть молчали — основное было сказано в кафе. Поговорили про погоду, про то, что нужно валить из Питера, пока в июне не пошёл снег. Я подождал у её подъезда ещё минут десять, пока она несла рецепт на лекарство. Ещё раз поблагодарив, направился домой.       Мои мысли постоянно возвращались к Антону, как бы я не старалась их выкинуть. Даже окно немного отпустил, в надежде что они просто вытекут на улицу. Бесполезно. Сегодня мне нужно позвонить ему, чтобы уточнить действие его лекарства и узнать о самочувствии. При мысли, что я его услышу, на кончиках пальцев снова танцевали электрические разряды. Блядство. Словно мне пятнадцать и сперма в голову ударила. Арс, ты взрослый мужик, а он твой клиент. Соберись ты уже.       Остановился на светофоре и заметил название улицы и номер дома. Семьдесят пять. Семьдесят пять…       Пиздец. Два дома чуть правее — и дом Антона. Я быстро взглянул на экран телефона. Почти восемь вечера. Я могу зайти к нему, чтобы не звонить, время ещё не позднее. Тем более, по телефону он может сказать что угодно, было бы надёжнее проверить самому. Ему вообще стационар нужен, а я его отправил домой. Может он сейчас решился на суицид и выпивает горсть горьких таблеток. А может он спит из-за этих самых таблеток и всё нормально…       Я вздрогнул из-за гудка. Не знаю как долго я метался, но на светофоре горел зелёный. Из приоткрытого окна слышались маты сзади (мужик лет сорока уже открывал дверь своей ласточки и направлялся явно ко мне), и я, ударив ногой по газу, быстро перестроился вправо. Пару минут и я уже во дворе.       Слишком резко хлопаю дверью автомобиля, бегу к нужной парадной. Лишь бы я оказался не прав. Вот бы всё было в порядке. В первый раз в своей жизни я хочу ошибиться.       Забегаю, первый этаж, второй, третий… Сердце бьётся о рёбра, вот-вот сломает их, вырвется наружу. Лёгкие и горло горят, на глазах слёзы из-за порыва ветра, который встретил меня прямо перед входом. Руки трясутся, а ноги начинают ныть от чрезмерной физической нагрузки и переплетаться между собой. Пару раз спотыкаюсь, но выставляю руки перед собой и продолжаю свой забег. Пульс в ушах заменяет все остальные звуки.       И вот я перед нужной дверью. Стучу сильно, буквально из оставшихся сил.       Тишина.       Стараюсь прислушаться. Никакого движения внутри квартиры. Страх новой волной накрывает, я на физическом уровне чувствую его чёрные цепкие лапы, сжимающие мои лёгкие и всю грудную клетку.       Кладу руку на ручку, надавливаю чуть вниз, и дверь отворяется.       Нигде не горит свет, из-за чего квартира кажется необжитой и пустой. Я не спешу заходить. Стараюсь ещё раз прислушаться и, наконец, выдыхаю. Шарканье чего-то по чему-то успокаивает лучше пятидесяти грамм хорошего виски. Я тихо закрываю дверь, снимаю обувь и прохожу внутрь. Миновав первые несколько закрытых дверей, заглядываю в, по всей видимости, зал.       Антон, в свете фонаря, который освещает половину его тела, размеренно водит кистью по холсту, что-то обводит, а потом берёт тряпку и делает маленькие движения — убирает ненужный мазок. Мольберт к нему лицом, но я не понимаю, что он может видеть в темноте. Он в наушниках — видимо, громкость там максимальная, потому что даже я её слышу — и выглядит достаточно умиротворенно.       Я делаю шаг вперёд, потом второй, третий, ещё и ещё, и вот я стою рядом с ним. Картина в тёмных тонах, ничего не могу разобрать. Антон рядом безразлично переводит взгляд в мою сторону, удивление на его лице секундное, а потом маска похуиста снова появляется на его лице. Он снимает наушники, оставляя из на шее.       — Не знал, что в Ваши обязанности ещё входит личный приход к пациентам домой. Вам доплачивают хотя бы?       Я не сразу вникаю в его слова. Меня резко отпустило — все эмоции и напряжение огромным камнем Сизи́фа скатывается с плеч. Я слабо улыбаюсь.       — Не доплачивают.       — Хуёво.       Я, увидев диван справа, сразу же иду к нему. Он был жестковат, но сейчас для меня был самым мягким и желанным. Мы молчим долго, может быть час или два. Я смотрю на Антона и не могу оторваться. Его плавные движения рукой — кисти рук тонкие, пальцы длинные и худые — то, как он взглядом мастера осматривает картину, подвисает немного, а потом наносит ещё мазок. Он практически не дышит, а, может, объёмная футболка на его плечах не даёт увидеть движения грудной клетки.       — Не знал, что пишешь картины, — подаю голос я.       — Ты не спрашивал, — в тон мне отвечает, даже не поворачиваясь.       Снова молчим. А я всё смотрю, смотрю, смотрю…       Спустя какое-то время он откладывает кисти и палитру на столик возле мольберта и смотрит на меня.       — Насмотрелся? Чай будешь?       Я киваю. Слабо, но он замечает. Кивком головы показывает на выход, и я следую за ним. В темноте приходим на кухню, он не включает свет. Я было хотел спросить про это, но как только Антон проходит вглубь комнаты, открывая мне вид на неё, я замечаю оранжевый свет, разлитый по всем стенам, полкам и столам. Фонарь светит, кажется, всего в пару метров от окна. Да, свет не нужен.       — Есть обычный чай и со вкусом, тебе какой?       — Обычный и без сахара, спасибо.       Я сажусь за стол. Антон также плавно заливает в чайник воду, ставит на газ. С помощью зажигалки поджигает его, а после достает сигареты из кармана. Открывает окно нараспашку. Вопросительно смотрит на меня, на что я просто киваю. Удивительно, как мы можем общаться без слов.       Он достают одну сигарету, пачку кладёт обратно в карман, поджигает и с жадностью делает первую затяжку. Я морщусь от запаха. Никогда не любил запах сигарет. Отец постоянно курил какие-то до жути вонючие, а мама просила его бросить. Он так и не бросил, я съехал, а мама оставила какие-либо попытки переубедить отца.       — Зачем приехал? — Антон нарушает наше молчание первым. Я смотрю на него, подбираю слова и вываливаю первое, что пришло на ум:       — Потому что захотел.       И всё. Просто потому что захотел, потому что боялся, что этот мальчишка распрощается с жизнью. Потому что чувствую необычайную ответственность за его тело-скелет и психику. Потому что…потому что хочется быть рядом.       — Так и скажи, что боялся, что я коньки откину, — он говорит это с максимальной лёгкостью, почти что выплёвывает.       Он тушит сигарету в пепельнице, выключает газ. Заливает в кружки кипяток и ставит передо мной причудливую синюю посудину. На ней нарисована обезьянка, закрывающая уши. Смешно.       — Да, боялся, — признаюсь. Делаю глоток и продолжаю: — Но ты живее всех живых. Как лекарство?       — Норм, проспал почти десять часов, но немного тошнит.       — Эта побочка и у меня была, пройдёт через пару дней.       Антон приподнимает одну бровь, глядит на меня так, будто я ему сказал тупейшую глупость.       — Бессонница иногда тоже мучает, — объясняю, но по ощущениям словно оправдываюсь, — если тебя это беспокоит, то я могу заменить, но действие будет не то.       — Потерплю.       Мы молча пьём чай. Потом Антон молча смотрит на то, как я надеваю обувь (пальто я так и не снял). Молча смотрим друг на друга, пока я стою в дверях. Всё молча. Но, если честно, и слов не надо было. Слова всё портят и усложняют. Если бы всё человечество молчало, то и войн никогда бы не было.       Я кладу свою руку на его плечо — взрыв в голове. Гормоны пляшут, разливаются горючей смесью в крови, и, чёрт их дери, всё те же искры на кончиках пальцев. Я слабо сжимаю плечо Антона — «Если что я рядом, только позвони» — а он кладёт свою руку поверх моей — «Верю».       Я, словно поддерживая мнимую традицию, молча поехал домой.