Stage Left, Mess Right

      Через три дня после первого свидания, Чуя всё ещё не совсем может оправиться, потому что блять. Это кажется какой-то больной фантазией, чем-то настолько нереальным, что он даже не знает, какая реакция была бы наиболее подходящей: то ли из окна кидаться, то ли в чужие объятия на следующей встрече.       У него через неделю первый зачёт — философия — а он ещё даже не открывал эту проклятую "Античность" со странными идеями и именами, часами листая ленту в телефоне и чатясь то с Тачихарой, то с Дазаем — не поочерёдно, но как-то на рандоме раскидывая время между ними, часами на студии с сестрой Акутагавы и старой тетрадкой с миллиардом клякс и зачёркиваний (ну и в обнимку с гитарой, но об этом знать необязательно) и разговорами с Коё, беспрерывно сопровождающимися какими-то бумажками, контрактами и расписаниями.       Времени не хватает ни на что — он совершенно забивает на онлайн лекции, домашние задания и английский, потому что последнего в его жизни с этими рифмами-мелодиями и без того хватает, а без остального прожить очень даже возможно (если не сказать желательно), и именно поэтому он выделяет так много времени на работу над альбомом.       — Что насчёт "Affair"? — Он даже не поворачивается к Гин, скучающе валяющейся на одном из диванов музыкальном комнаты и очень упорно игнорирующей все его вопросы после записи "Rain falling on the ground", и напряжённо стучит карандашом по бумаге. — Как мгновенный всполох чувств. О, или просто "мгновенный всполох"?       — А я и не знал, что чиби такой сентиментальный! — Чуя резко поднимает голову от своего блокнота, потому что какого хуя.       Дазай писал ему где-то минут пять назад, что он на съёмке для очередного журнала, но вот он здесь — в своих грубых джинсах и тупой чёрной футболке с большими буквами Los-Angeles (California) держит в тонких руках, замотанных свежими бинтами несколько коробок с пиццей из небольшой пиццерии в порту, в которой они как-то раз были ещё подростками (возможно, потому что это было одно из немногих мест в городе, где ещё сохранились старые игровые автоматы и продавали пиво в стеклянных бутылках без предъявления документов).       — Как, чёрт возьми, ты сюда попал, скумбрия бинтованная? — Всё ещё находясь немного в шоке спрашивает Накахара, крайне неловко скатываясь с дивана прямо на пол.       — Скажем так, я, как очень хороший бойфренд, вежливо поболтал с охраной, рассказав им о том, как мой бессердечный парень целую вечность не отвечает на мои сообщения, и как я беспокоюсь о его самочувствии в условиях этого невыносимого графика, — он ставит пиццу на стол, оглядываясь по сторонам.       — Ага, конечно, ври больше, — хмыкает юноша, поднимаясь с пола. — И я не писал тебе буквально десять минут.       — Говорю же, целую вечность, — он активно кивает, после чего недовольно потягивается, разминая спину. — Ну ладно, я дал им автограф и позволил сделать парочку фоток взамен на неограниченный доступ к вашей студии. Я расплатился за вход сюда своей душой и телом, а ты даже не собираешься меня поцеловать?       Чуя показательно закатывает глаза, но всё равно подходит и быстро чмокает Осаму в уголок губ, интересуясь пиццей намного больше, потому что в последний раз он ел около шести часов назад, и Дазай чертовски прав в своём обвинении его отвратительного графика.       — Мне недостаточно платят за это хуйню, — вздохнула младшая Акутагава, наконец отрываясь от телефона и тоже подтягиваясь к столику с едой.       — Да ладно, у вас тут очень даже демократические условия труда, так-то, — Дазай падает в одно из огромных кресел, оставленных в комнате исключительно в случае отсутствия желания возвращаться домой слишком поздно (они слишком часто оставались в этой комнате ночевать. С этим стоило завязывать).       — Ага, мы питаемся духовной пищей и вместо развлечений пытаемся подобрать адекватные биты с помощью фортепьяно, и это при том, что я барабанщица, — чуть-чуть раздражённо кивнула Гин, снова погружаясь в свои социальные сети.       — Почему бы не позвать других музыкантов? — Озадаченно спрашивает Осаму, оборачиваясь к Чуе. — Не думаю, что это такая уж проблема в плане денег, с учётом того, что эта студия буквально принадлежит агентству.       Накахара неопределённо качает головой, слишком погружённый в размышления о рифме, потому что слова сталкивались как-то совсем неправильно (и его это не особенно устраивало, если говорить начистоту), а залезать в какие-нибудь "рифмы онлайн"... Ну что ж, он ещё не настолько опустился.       — На самом деле, чем больше народу, тем медленнее идёт написание, — вздохнул юноша, задумчиво наблюдая за тем, как растягивается сыр, когда пытаешься взять новый кусочек. — Всем что-то постоянно надо, поэтому я предпочитаю звать группу только когда всё уже написано, на запись, а сейчас мне и Гин хватает.       На самом деле, их связь с Гин была скорее совершенно случайной, чем какой-то супер продуманной. Чуя познакомился с Акутагавой, когда его младшей сестре было лет четырнадцать, и в их первую встречу она играла на барабанах в какой-то невероятно лажовой группе в одном из жутких баров рядом с трущобами, где и выросла, но ей там было не место — даже тогда это было очевидно, поэтому сейчас, в неполные шестнадцать (семнадцать? Он чувствовал себя слишком неловко, чтобы уточнять), её уже насильно запихнули в это роскошное здание, совершенно не подходящее ей по эстетике, и подсунули Накахаре, с которым у неё уже был опыт работы в качестве помощи (с учётом того, что он и сам мог играть на барабанах, но да, Коё слишком сильно ему не доверяла, чтобы оставить одного).       Гин была хорошо знакома с Тачихарой. Чуя прекрасно знал, что они уже давно тусуются вместе, но не особо обращал на это внимания, потому что оба крайне настойчиво пытались скрыть от него свою близкую дружбу и, что ж, он старался не лезть в их взаимоотношения, потому что даже просто не хотел мешать — ему хватало самого факта, что они ладят, а остальное было на втором месте.       — Я мог бы вам помочь, — совершенно внезапно предлагает Дазай, как бы невзначай кивая на рояль, сейчас задвинутый куда-то в угол.       Девушка подавилась пиццей и очень громко закашлялась, смешливо смотря на Осаму и кое-как наливая себе в стакан воду из никогда не пустеющего графина.       — Я помню, как ты была ещё вооот такой, — он показывает рукой где-то сто двадцать сантиметров над полом, энергично размахивая куском пиццы в другой. — Маленькой девочкой. Так что не смейся над старшими, там, где ты училась, я преподавал!       Чуя не выдерживает и тоже начинает смеяться.       — А ты чего ржёшь, гномик мой ненаглядный? Я тебя тоже таким помню, только ты, в отличие от Гин, так и не вырос, — он вытирает грязные руки о джинсы и намеренно обиженно складывает их у себя на груди.       — Завались, — бросается Чуя. — Какие планы на следующие недели?       Дазай задумчиво оглядывает потолок, вздыхая слишком тяжело, потому что вместо заслуженных пары недель отдыха ему дали полтора дня и сказали охуевать от таких условий труда не слишком сильно, потому что он сам виноват.       — На этой недельке пару съёмок, на следующей ещё пара для журнальчиков и в воскресенье интервью, а там после рождества наконец по-настоящему поснимаюсь, — с излишней драматичностью поделился Осаму, тяжело поднимаясь со своего места и с интересом осматривая инструменты вокруг.       — Грязными руками не трогать, — хмуро предупредила Гин, когда Дазай потянулся жирными пальцами к её любимым барабанным палочкам, непредусмотрительно оставленным на видном месте.       — Что за проект? — Всё ещё поедая пиццу, спрашивает Чуя, мысленно напевая очередную мелодию в ми-мажоре, только потому, что четыре диеза были достаточно хорошим вызовом.       — Ты ещё не знаешь? — Непроницаемым тоном спросил Дазай.       Накахара в ответ только пожал плечами, совершенно незаинтересованно запихивая в рот целый кусок пепперони и не особенно задумываясь над тем, как нелепо по губам размазывается томатная паста.       — Меня вроде как приглашали на какой-то кастинг, но... — Он неряшливо облизывает пальцы, думая о том, как бы выйти из комнаты, не заляпав дверь собственными отпечатками. — Я пока не решил, пойду или нет, там как будто бы слишком много нагрузки.       — Серьёзно? — С каменным выражением лица спрашивает Осаму, и Чуя в ответ смотрит крайне непонимающе, потому что это вроде не должно иметь для него такого большого значения.       — Вообще-то я хочу альбом хотя бы, не знаю, к лету успеть выпустить, так что ты меня не заставишь, — ухмыляется юноша, отряхивая руки друг от друга и старательно делая вид, что не чувствует на себе осуждающего взгляда Гин (она всегда носила с собой влажные салфетки и кучу другой фигни в этой своей женской сумочке, но Накахара слишком сильно боялся к ней приближаться, чтобы даже спрашивать о чём-то подобном)       — Ты загнал себя в слишком жёсткие рамки, — драматично отмечает Осаму, и юноша даже не может с этим поспорить, потому что это блядская правда. — А как же время на экзистенциальный кризис, сжигание уже написанных песен и пару скандалов с прессой?       — Ну уж нет, хватит на этот год скандалов, — он вздрогнул, потому что перед глазами всё ещё стояли нелицеприятные кадры грёбанного порно с его собственным участием на просторах ютуба (и он ничего не мог с этим сделать, потому что ничто не может остановить фанатов от создания тупых гифок).       — Год заканчивается через две недели или типа того, — внезапно подаёт голос Гин, крайне внимательно наблюдая за тем, как Осаму якобы безразлично (с максимально невинным выражением в стиле "у меня нет никаких преступных намерений", которые у него точно были) проходит рядом с её палочками уже в четвёртый раз. — Это я так, к слову.       — Да ладно тебе, что может случиться за это время? — Чуя отмахивается от её слов, как от жужжания назойливого комара, потому что он, блять, не готов вывозить ещё столько же эмоциональных потрясений, ему слишком нравится пустая изоляция звукозаписывающей студии, чтобы выходить на улицу (доставку придумали специально для него, он в этом ни на секунду не сомневался).       — А что могло случиться за последние две недели? — Накахара оборачивается к двери и радостно машет Мичизу, появившегося совершенно запланировано и обговорённо, в отличие от бинтованных скумбрий, являющихся без приглашения в любое время суток просто потому что им вздумалось нарушить чужой покой. — Дазай.       — Тачихара, — в их приветствии нет реальной вражды, но Чуя слишком явно чувствует неприязнь и какое-то напряжённое ожидание подвоха друг от друга.       В комнате на несколько секунд (пока Мичизу снимает обувь, осуждающе поглядывая на грязные брендовые кроссовки Дазая, которые тот даже не постарался скинуть хотя бы ради приличия) повисает молчание, и Накахара пользуется этим, чтобы записать цепочку аккордов, которую хочет опробовать, даже если слова для следующей песни ещё не написаны (кто вообще может указывать ему, как писать песни?). Спокойствие разрушает телефонный звонок. Осаму закатывает глаза и отправляет звонившего на голосовую почту, потому что он занят, но звонок продолжается до того момента, как он не отключает звук полностью.       — Что ж, мне было очень приятно всех вас видеть, но, кажется, дорогой Мори-сан не успокоится, если я срочно не вернусь на студию, — он насмешливо кланяется и подходит к Чуе, не потрудившемуся даже встать ради того, чтобы попрощаться, только чтобы наклониться и намеренно громким шёпотом сообщить: — На самом деле я был рад видеть только тебя. Не пропадай.       — Не вешайся на бинтах, скумбрия, — в том же тоне отвечает Чуя, позволяя поцеловать себя в макушку, и продолжает уже громко, только когда Дазай оказывает практически за дверью. — И я не отвечал тебе десять минут, это не считается!       — Считается! — Кричит он в ответ и захлопывает дверь, на прощание поднимая руку вверх (и даже не оглядываясь). Оставляет последнее слово исключительно за собой. В своём стиле.       Тачихара плюхается в кресло (по дороге беззаботно стукаясь кулачками с Гин, но Накахара делает вид, что не замечает этого) и достаёт телефон. В музыкальной комнате снова становится спокойно.       Чуя записывает что-то типа двух четвёрок, когда видит, как экран телефона загорается — и вообще-то сидеть в телефоне во время работы немного непрофессионально, и он обычно так никогда не делает, но сегодня настроение такое расслабленное, что делать не хочется ничего (возможно, потому что вчера они наконец записали первую песню, хотя тут скорее погода влияет). Поэтому он открывает телефон. Бинтованный ублюдок В туалете через две минуты. (06:37 РМ)

???

(06:38 РМ)

      Сообщение остаётся непрочитанный, и Накахара даже не уверен, что это нахуй значит, поэтому, внимательно поглядывая на время, продолжает уже не так спокойно записывать какую-то мелодию (которую потом сто процентов зачеркнёт — тут и к гадалке не ходи, слишком очевидно, потому что пишет скорее, чтобы создать видимость деятельности, чем чтобы реально что-то сделать).       Ровно в без двадцати семь он извиняется и выскальзывает из комнаты, закрывая за собой дверь. Коридоры здесь пустые и блестящие, и ему нужно буквально две секунды, чтобы надеть белые кеды, прежде чем наступить на холодную плитку, потому что видимая чистота часто бывает обманчива. Он очень хорошо помнит это здание, а точнее его планировку — направо от их комнаты лестница и лифты, налево: профессиональная комната звукозаписи, ещё несколько закрытых, в которых он ни разу не был, и уборная если повернуть ещё раз направо.       Он опасливо открывает дверь в туалет, потому что не совсем понимает, чего следует ожидать (это Дазай, тут даже комментарии не требуются).       — Ты опоздал, — Чуя не успевает закрыть дверь, как чувствует прикосновение чужих губ к своим. Его впечатывают прямо в стену, а он не может даже слова сказать от возмущения и неожиданности, потому что он никогда не думал, что будет целоваться с Дазаем Осаму в этом помещение — и, чёрт возьми, это настолько клишированно, что хочется стукнуться затылком об эту отвратительную пастельную плитку и потерять сознание.       — Какого хуя, у тебя ж съёмка, — кое-как выдавливает из себя Чуя в перерывах между поцелуями, пытаясь хотя бы немного отстраниться, потому что причёску уже не исправить.       — На хуй съёмки, — Осаму берёт его за щёки, поднимая лицо на себя и смотря прямо в глаза.       — Сделай плакат с этой фразой, Мори будет в восторге, — хмыкает Чуя, зарываясь пальцами в чужие волосы. — Сколько у нас времени?       — Чем больше ты говоришь, тем меньше времени у нас остаётся, — горячо выдыхает Осаму, опуская руки на чужие бёдра и закрывая весь туалет на ключ, каким-то образом оказавшийся у него в руке, как у дешёвого фокусника.       — Ключ тоже за автограф и фотку дали? — Его толкают к раковинам, и Чуя брезгливо оглядывает пространство вокруг, особенно сосредотачивая взгляд на огромном зеркале за спиной.       — Представь себе, люди с радостью идут против начальства за пару зелёных купюр, — он снова целует, забираясь руками под чужое худи и лапая уже слишком откровенно. — А если на них есть мой автограф...       — Надеюсь, здесь нет камер? — С укором спрашивает Накахара, на секунду отстраняясь, потому что у него, кажется, либо развилась паранойя, либо травма после всего случившегося, и слишком внимательно оглядывает все углы, прежде чем снова позволить Дазаю целовать себя.       У них времени в обрез, потому что Осаму уже превысил свой лимит в опоздания на последнюю, скажем, вечность, потому что преувеличивать уже некуда, а Чую начнут искать через минут двадцать так точно, потому что это совершенно не в его стиле — пропадать надолго во время рабочего дня, но они пытаются впихнуть в этот самый обрез столько, сколько возможно.       И Чуя совершенно не понимает, как согласился на подобное, когда стоит лицом к зеркалу, крепко сведя бёдра вместе, опираясь на не самую чистую раковину руками (и чувствуя, что скоро упадёт на грудь, но у него ещё осталось немного чувства собственного достоинства (хотя в это и слабо верится) и сил, чтобы не делать этого) и дрожа под чужими прикосновениям. В туалете слишком хорошая акустика, поэтому Накахара старается дышать как можно тише, совершенно не привыкнув к подобному стыду, и смотреть вперёд (то есть в чёртово зеркало прямо перед собой) как можно реже, хотя это всё равно не спасает его от горячего дыхания, запотевшего стекла и слишком громкого звука шлепков между ляшек (только потому что у них нет времени ни на растяжку, ни на поиск смазки).       — Посмотри на себя, — тихо просит Осаму, наклонившись к чужой шее и буквально на секунду прикусывая, быстро двигая бёдрами. Он зарывает руку в рыжие, совершенно растрёпанные волосы и настойчиво тянет вверх, сталкиваясь в чужим взглядом в зеркале, и Накахара, блять, не может поверить в происходящее, потому что на фоне жёсткого трения у него между ног это уже слишком. — Такой... Охуенный.       Он кончает немного слишком быстро, раскрасневшись от стыда и какого-то странного удовольствия, потому что это самый настоящий пиздец (и ему очень хочется назвать так Дазая, потому что у него все бёдра в сперме, и это абсолютно отвратительно).       — Я больше никогда не читаю твои сообщения, — он откручивает, наверное, половину рулона, чтобы вытереться и, если не стереть с кожи ощущение чужого присутствия, то хотя бы избавиться от физического подтверждения произошедшего только что безумия (иначе это назвать невозможно).       — Посмотрим, — Дазай чмокает его в уголок губ и наплевательски спокойно приглаживает растрёпанные волосы. — Не скучай, принцесса, а то злой дракон тебя похитит.       — Какая я тебе, сука, принцесса?! — Спрашивает Накахара, слишком уставший, чтобы врезать, но всё ещё жесть, как сильно разъярённый, потому что что это только что вообще было?       — Мерида из "Храброй сердцем"? — Он быстро открывает дверь. — О, или Анна из "Холодного"?       — Тогда ты чёртов Свен, — кричит вдогонку Чуя, пытаясь бросить ему в голову бутылку с жидким мылом, но ожидаемо промахиваясь.       — Он хотя бы забавный! — Дверь захлопывается, и Накахара позволяет себе устало облокотиться на умывальник, откидывая голову назад. Телефон у него в руке забавно пиликает, загораясь. Бинтованный ублюдок Беру свои слова обратно (07:06 РМ) Ты не принцесса, ты Мушу из Мулан (07:06 РМ) Такой же мелкий и бесячий (07:06 РМ)

Эй, он не так уж и плох

(07:07 РМ)

Бинтованный ублюдок Ещё скажи, что тебя не раздражает Олаф (07:07 РМ)

А должен?

(07:07 РМ)

Бинтованный ублюдок У тебя отвратительный вкус (07:07 РМ) Сказал бы я, если бы не был твоим парнем (07:07 РМ)

Ха-ха, очень смешно.

(07:07 РМ)

      — Ты в порядке? Мы уже хотели идти смотреть, не стало ли тебе плохо, — подрывается Мичизу, как только Чуя входит в комнату, всё ещё тупо пялясь в телефон.       — Залип на мемы с котиками, — он безразлично пожимает плечами, кидая взгляд на часы. Их рабочее время вообще-то закончилось часа два назад, и то, что они всё ещё торчали в этой комнате было самым настоящим преступлением.       — Пора валить отсюда, — озвучивает общие мысли Тачихара, запихивая оставшийся кусок пиццы в рот. Гин кивает.       Чуя взял в руки карандаш и быстро чиркнул какую-то фразу прямо поверх аккордов, чтобы вернуться к этому позже.       Все коробки и другой мусор, накопившийся здесь за последние пару дней, что Чуя безвылазно провёл взаперти, отправляются в один большой чёрный мешок после тщательной проверки салфеток на предмет случайно записанных на них строчек или нот (потому что Накахара совершенно не доверяет себе в плане памяти), огромная тетрадка с текстами песен и аккордов отправляется в потрёпанный временем рюкзак вместе с зарядкой, USB-шнуром и ноутом, на котором было слишком удобно сводить музыку.       — Итак, что насчёт караоке-бара на нашей улице? — Предлагает Чуя, потому что возвращаться в тишину своей квартиры ему совершенно точно не хочется. — Мичизу задолжал мне песню.       — Ты поёшь? — Заинтересованно спрашивает Гин, кидая палочки в чехол и накрывая барабаны специальной тканью.       — Совершенно точно нет, — отмахивается Тачихара, уже надевая кроссовки, потому что приближаться к дорогой технике — себе дороже. — Чуе просто очень нравится надо мной издеваться.       — Да ладно тебе, не так уж ты и плох, — он обводит помещение внимательным взглядом, проверяя, всё ли они убрали на свои места, чтобы завтра не страдать в поисках нужных инструментов. — Если заткнуть уши.       Они проверяют всю аппаратуру, по правилам убирают всё в чехлы, но делают это скорее для виду, потому что они совершенно точно вернутся сюда завтра, а тратить драгоценное время на часы распаковки всего вокруг — удовольствие не из лучших.       На улице уже давно стемнело, но весь город освещён фарами машин, куда-то торопящихся, уже включившимися фонарями и светом из окон многоэтажек. Студия звукозаписи находится в одном из тех самых районов, где жилые дома можно на пальцах одной руки пересчитать, причём дважды — здесь в основном высокие офисы со стеклянными стенами и эпичной охраной в чёрных костюмах и неудобных туфлях, какие-то небольшие конторки, кое-как сводящие концы с концами, потому что аренда с каждым годом поднимается всё выше, и крошечные кофейни на первых этажах, потому что даже офисным планктонам иногда нужно выбираться из своих коробок на обед.       Одно из этих зданий полностью принадлежало агентству, представителем которого Чуя и был, поэтому они очень хитро разделили его между офисами своих сотрудников, вроде эйч-ара, бухгалтерии и пиар-отдела, тренировочными залами (и другими помещениями) для молодых звезд и музыкальными комнатами наряду с парочкой студий звукозаписи. Его местоположение всех устраивало, потому что здесь рядом и метро, и станция поезда, и остановка автобусная, к тому же от официального общежития агентства недалеко — всё в черте города, не очень даже долго от центра, однако один минус Чуя всё ж таки считал слишком заметным — до порта отсюда нужно было добираться минут двадцать с двумя пересадками (и это ещё если повезёт).       Будучи выходцами из не самого благополучного района Йокогамы, они с Тачихарой стабильно раз в какое-то время чувствовали надоедливую ностальгию по всему, что было так или иначе связано с местом, где они выросли, и Чуя, конечно, любил свою небольшую квартирку и суету города вокруг (хотя иногда она и выбешивала до чёртиков), но шум волн и беспокойная ночная тишина никогда не смогли бы перестать считаться важной частью его жизни, поэтому "их" улица встречает их запахом соли и негромкой музыкой из единственного потрёпанного дома в ряду из таких же обшарпанных, купившего когда-то давно неоновую вывеску.       — Дамы вперёд, — Тачихара открывает перед Гин дверь в крошечное помещение, больше похожее на таверну из сказок про морских путешественников, русалок и пиратов, хотя публика здесь собиралась скорее из фильма про портовую мафию, причём совсем не ту, которая носит крутые портупеи поверх неоправданно дорогих костюмов и разъезжает на недешевых тачках с тонированными окнами, но скорее самую обыкновенную, состоящую из озлобленных моряков и недовольных жизнью скитальцев, каким-то невероятным образом сумевших приобрести оружие.       — М-да, гиблое местечко, — шёпотом комментируют Акутагава, садясь за небольшой столик недалеко от барной стойки и брезгливо оглядывая засаленное помещение с небольшой сценой и караоке-машиной, оказавшейся здесь как будто бы совсем случайно, потому что по вайбам сюда бы больше подошла виселица или гильотина.       Чуя в ответ безразлично пожимает плечами, поднимая руку и заказывая у бармена пива на троих, потому что это единственное, что в этом месте можно пить без какого-никакого опасения за свою жизнь и здоровье.       — Здесь слишком много плюсов, которые перекрывают минусы, — комментирует Мичизу, салютуя открытой об стол стеклянной бутылкой с второсортным пивом. — Это единственное место, где мне не нужно переживать о том, что мы уйдём без Чуи, потому что в других местах его готовы оторвать от нас с руками и ногами.       — Да ладно, — Накахара помогает Гин открыть бутылку и чокается с ней, мимолётно задумываясь, можно ли ей вообще пить, потому что он не совсем уверен в том, сколько ей лет, а бармену здесь на это плевать, но, камон, в этом пиве алкоголя что совсем нет, и он не думает, что каких-то ноль-три (или ноль-четыре, он не до конца уверен в объёме) могут ей как-то навредить. Да, он очень ответственный взрослый. — Ты готов к песне, которую я для тебя подобрал?       Мичизу залпом допивает бутылку, ставя её на стол и вытирая локтем пену с губ.       — Теперь да, задавай, — он смирился со своей судьбой, потому что, по сути, терять ему (кроме собственного достоинства) уже нечего.       Чуя вообще-то не то, чтобы особенно заинтересован в исполнении Мичизу какого-то попсового хита Дазая (нет, это не мелочная месть за их совершенное нежелание мириться хотя бы ради Накахары), который он поет с каким-то внеземным даже старанием (несмотря на то, что мелодия в его исполнении больше напоминает подвывание раненой собаки), хотя это абсолютно точно стоит тех странных взглядов редких посетителей, которые не знают, как на такое принято реагировать в адекватном обществе, потому что мальчишка, вроде, не из портовых — в него просто так бутылкой не кинешь, лишь бы заткнулся.       Гин давит вежливую улыбку, когда спустя четыре минуты (песня длится традиционные три, потому что Дазай перфекционист, но Тачихара ещё целую минуту распинается на сцене о том, кому он благодарен за сегодняшний день, что больше подошло бы для выступления на церемонии Оскара, но уж никак не в этой дыре) Мичизу наконец возвращается к их столику со слишком яркой улыбкой и гордо кланяется.       — Надеюсь, ваши уши не совсем завяли от моего изысканного исполнения этого дерьма, которое Дазай называет музыкой? — Нарочито чопорно интересуется он, совсем не грациозно плюхаясь обратно на своё место.       — Не переживай, даже у Осаму не настолько высокая самооценка, чтобы назвать этот позор музыкой, — отшучивается Чуя, медленно допивая пиво.       — Теперь ты называешь его по имени? — Подкалывает Тачихара, забирая у Гин протянутую полупустую бутылку, потому что это пиво, объективно, на вкус кажется ещё хуже, чем так называемая музыка.       — Только ему об этом не говори, — ухмыляется Накахара, проверяя пикнувший телефон, потому что вспомни солнце — вот и лучик.       Где-то недалеко шумит море — его слышно даже сквозь неплотно прикрытую дверь и негромкие разговоры постоянных пьяниц, почти что засыпающих у барной стойки — здесь даже агрессии не место, на этом городском отшибе.       — Гин, слушай, я завтра, наверное, сам поработаю, отдыхай, — подмигивает Чуя, быстро печатая Осаму ответ под столом, потому что он, всё же, ещё не до конца готов к чужим шуткам.       — Окей, — безразлично кивает она и обращается к Тачихаре с каким-то малозначимым вопросом, поправляя стянутые в тугой хвост волосы.       После шести халтурно спетых ими песен и двух дуэтов (только потому, что Мичизу отказался спеть с Накахарой после нанесенного ему оскорбления, коим он посчитал задание спеть песню Дазая), бармен очень мягко намекает им на то, что они скоро закрываются, и это настолько очевидная ложь, что они дружно хихикают, серьезно кивая на чужие слова (потому что караоке-машина, видимо, и правда была каким-то хитрым прикрытием), и Чуя очень по-взрослому пихает ему в руку денег чуть больше положенного с гордым «сдачи не надо», крайне театрально выходя на улицу, где их должно подобрать такси.       Их импровизированная тусовка привычно заканчивается около трёх ночи после перемывания косточек всем и вся и похода в один из клубов в центре, откуда убежать им удалось только потому, что Накахара догадался надеть худи с капюшоном (маскировка никогда не была его сильной стороной), поэтому (и только поэтому) в десять утра на следующий день Чуя максимально сознательно игнорирует все пять звонков от Коё, поднимаясь только после шестого, потому что от него, очевидно, ожидают какого-то супер важного решения. Не опять, а снова, так сказать.