Stage Left, Mess Right

      Не то, чтобы Чуя сильно не доверял самому себе по утрам, но... Ладно, да, он совершенно точно не доверял самому себе по утрам.       Когда его просят срочно принять какое-то решение — он готов рассмотреть все последствия, варианты развития событий и прочую чушь, о которой обычно думаешь на чистую голову, но если это происходит утром — что ж, он выбирает тот вариант, после которого от него наиболее вероятно отстанут, и предпочитает разбираться с последствиями и проблемами по мере их поступления. Будем думать о том, как перейти мост после того, как подойдём к нему, так сказать. Или там была река. Английский — не его сильная сторона.       Когда Коё спрашивает его, согласен ли он пойти на кастинг такого-то числа в такое-то время, его не до конца проснувшийся (и пиздец воспалённый после слишком позднего отхода ко сну) мозг выдаёт гениальную мысль — если отвечать на все вопросы "да", шанс того, что она повесит трубку намного выше, и чёрт бы его за это побрал, потому что он с самого начала особым желанием куда-либо идти не горел — и так проектов выше крыши, а умирать молодым — это для рок-звёзд, да и вообще, ему даже двадцати семи нет. К тому же, жизнь рок-звезды явно не для него придумана была, если он после семи часов сна чувствует и выглядит так, будто всю ночь в клубе отжигал (и это из официальных источников, потому что читать жёлтую прессу — выше его достоинства).       После наступления полудня становится чуть легче. Голова немного проясняется, потому что за окном идёт первый, мать его, снег, и это событие как будто бы разделяет весь сезон на "до" и "после", потому что дышится сразу немножечко свободнее.       Чуя лениво вчитывается в отрывок из сценария, по которому нужно готовиться к кастингу, не собираясь даже заучивать что-то наизусть, потому что ему жесть как лень — он бы сейчас хотел вообще в постельке валяться и сериалы смотреть, а не тащиться по улицам, заполненным толпами людей, больше на зомбаков из какого-нибудь апокалиптического хоррора похожих, к музыкальной студии, чтобы снова потратить целый день впустую в поисках правильных слов-мелодий. Бинтованный ублюдок Всё в силе? (12:04 РМ)

Ага

(12:04 РМ)

      Он пялится в телефон со слишком тупой улыбкой, пытаясь не врезаться в прохожих или, в крайнем случае, в столбы, хотя последнее даже предпочтительнее (в случае чего). Он в чёрной толстовке, закрывающей необычный цвет волос, кожанке поверх (потому что стиль важнее комфорта) и тёмных очках, несмотря на то, что всё небо заволокли тяжёлые тучи — снежные, не ливневые, такие, которых летом боишься, и которые поздней осенью (или ранней зимой) приносят снег и рождественские вайбы, а всё равно люди вокруг оборачиваются, как будто бы узнавая его то ли по изгибу губ, то ли по родинке на виске, но он к такому привык, у него на все вопросы два ответа заготовлены: "Вы обознались" и "Без комментариев", где у каждого своя степень отчаяния. Он предпочитает не доходить до "Без комментариев", потому что в очень и очень редких случаях это может перерасти в не такое уж и невинное "Идите нахуй". Бинтованный ублюдок Сколько песен ты уже написал? (00:21 РМ)

Одну?

(00:21 РМ)

      Он открывает дверь в музыкальную комнату своим ключом-картой: слишком привычно, чтобы что-то могло пойти не так. Кидает рюкзак с блокнотом и нотными листами на кресло и падает с ноутбуком в другое, открывая документ, присланный Озаки часа два назад, уже на большом экране — там всего-то около пяти-шести страниц, половина из которых — описание персонажа, и, честно говоря, информация как будто бы довольно конфиденциальна, чтобы вот так ею разбрасываться. Мало ли какой недовольный кандидат сольёт в интернет (хотя Накахара почти полностью уверен в том, что на этот счёт уже от его лица был подписан какой-то договор).       Дазай обещал прийти к часу дня, поэтому у него было ещё около сорока минут на тупое пяленье в стену (довольно медитативно, если считать ромбики на персиковых обоях или те самые чёрные треугольнички на стенах в изолированной комнате для записи) — и он бы с удовольствием занимался этим подольше, если бы не грёбаный кастинг, на который он согласился совершенно не осознанно (интересно, а можно в последний момент отказаться, сославшись на срочные дела?). Бинтованный ублюдок Что ж, значит нас ждёт очень много работы (12:28 РМ)       Чуя ума приложить не может, как на это согласился. Наверное, потому что настроение вчера было слишком хорошим, и он как-то на одной ностальгии и приятном расположении духа зачем-то на чужое предложение подыграть на рояле какие-то аккорды согласился — даже с учётом того, что вся музыка Дазая (из того, что он слышал) — такая лажа, которой он давненько не видывал в топах. Никогда, считай. "Листья вишни и флейта", несмотря на своё пафосное название, представляли из себя какое-то странное нытьё (чисто на любителя) в манере совершенно попсовой, но при этом пропитанной абсолютнейшей депрессией — как раз в стиле Осаму. Он даже не старался.       Ровно в обозначенное время Чуя спускается на первый этаж к охране, мысленно укоряя себя за бездарно потраченное время, потому что эти полчаса он тупо втыкал то в стену, то в потолок, то в уже потемневший экран компьютера.       Охрана смотрит на Дазая со смесью осуждения и восхищения, потому что не знать о том, кто он — стыдно, но знать и видеть вживую — вещи настолько диаметрально противоположные, что даже не совсем ясно, как стоит себя перед ним вести. Вроде и наглеет он уж чрезмерно сильно, а вроде и селебрити. Чуя неловко извиняется перед смущённой администрацией, находящейся в какой-то подозрительной прострации, и поскорее утаскивает своего парня наверх, потому что кто знает, что он им там наплёл.       — Ты уже придумал название для альбома? — Вот так с места в карьер начинает Дазай, и Накахара в ответ смотрит со смесью слишком яркого осуждения и... Да в принципе, и всё. Просто осуждения.       — Во-первых, ты даже не поздоровался со мной, — припоминает он вчерашнее, поставленным ударом (потому что это происходит слишком часто) локтя выбивая из чужих лёгких воздух. — Во-вторых, я предпочитаю думать над названием альбома, когда все песни уже написаны.       — Привет, чиби. Как твои дела? — С совершенно каменным лицом кивает Дазай, понимая свою ошибку и болезненно держась за живот (и пусть кто-то только посмеет сказать, что это было не заслужено), и продолжает, не давая возможности ответить. — А теперь, когда мы соблюли эти бесполезные формальности; как ты пишешь песни, не зная, о чём будет альбом?       — Давай так, не тебе учить меня писать песни, — вполне обоснованно вставляет Накахара. — Спорим, ты сам ни одной не написал?       Он ожидает ответного подкола, фальшивого возмущения или хотя бы рук, держащихся за сердце, но Осаму просто пожимает плечами.       — И ты окажешься совершенно прав, — сознаётся легко, как будто бы это ему ничего и не стоит (хотя так, наверное, и есть). — Для справки: это не значит, что я не могу.       — Сейчас ты мне это и докажешь.       Он открывает комнаты, впуская Дазая в своё пространство настолько привычно, насколько это вообще возможно, и плюхаясь на диван, стоящий ближе других к фортепьяно, с гитарой в руках. Ставит перед собой тетрадку с тремя аккордами (четвёртый находится в разработке, так сказать).       Осаму снимает с рояля ткань с какой-то чуть ли не набожной бережливостью, как если бы распаковывал какой-то подарок или что-то невероятно хрупкое, и Накахара, может, мог бы и восхититься подобной аккуратности, если бы в этой нежности, с которой его парень дотрагивался до клавиш, не было чего-то опасно болезненного.       — О чём был твой хит из первого альбома? "Океан моих слёз" или типа того? — Осаму осторожно зажимает что-то ре-минорное, потому что это самая драматичная тональность, а он иначе и не может. — Я пытался разобраться с текстом, но не увидел связи с названием.       — Вообще-то название изначально совсем другим было, — Чуя подкручивает колки, пытаясь добиться чистоты звука. — Мне больше нравилось "Клетка из ленточных водорослей", но Коё сказала, что это звучит слишком депрессивно.       — Мне нравится, — Осаму пожал плечами. — Наверное, если бы она так называлась, я бы, всё же, нашёл время её послушать.       — Ты не слушал мой альбом?! — И он бы ударил Дазая по голове собственной гитарой, если бы она не была ему так дорога.       — Как-то времени не было на таких коротышек, как ты, — нахально протягивает он. — Давай, сосредоточься, о чём писать будем?       Видит Бог, Накахара пытался быть терпеливым. Изо всех сил, чёрт возьми, но эта скумбрия картаво-бинтованная испытывает его терпение слишком безнаказанно, чувствуя себя чрезмерно свободно в чужом обществе, чтобы вспоминать о приличиях и рамках (потому что ни в те, ни в другие, они не вписывались, по крайней мере первое соблюсти не получилось точно — и тут уж как посмотреть, хорошо это или не очень).       — Как ты вообще собираешься помогать мне писать песню, если не слушал уже написанного? — Немного ошарашенно спрашивает он, скорее даже из собственного любопытства, чем из злости, потому что лимит на ярость и сильные эмоции уже исчерпан.       — Мне не хочется тебя расстраивать, но ты слишком предсказуем.       Это грёбанный вызов. Потому что если Дазай так говорит, Чуя будет пытаться создать что-то настолько непредсказуемое, насколько это вообще возможно. Он делает себе мысленную пометочку, и возвращается к аккордам и мягкому давлению струн на грубые пальцы.       — Мы займёмся сексом на рояле? — Спрашивает Осаму спустя полтора часа бессмысленного и совершенно непродуктивного пяленья на клавиши (пользы от него ноль, и коэффициент полезного действия медленно, но верно ползёт влево, то есть в совсем уж искусственное отрицание, потому что Чуя даже сосредоточиться на японском тексте не может — про английский тут уже и заикаться не следует).       — Что, блять? — У него даже сил не осталось на то, что наорать на Дазая за его безалаберность, работать с Гин намного проще, и это совершенно точно была ошибка: отпускать её домой и добровольно целый день проводить в чужом обществе, потому что конфетно-букетный период ещё не готов споткнуться о реальность постоянной надобности находиться рядом с посторонним человеком (Чуя ещё не совсем привык к постоянному нарушению своих личных границ).       — Знаешь, как в Сумерках, — он щёлкает пальцами и хочет красиво, с претензией захлопнуть крышку, но это, сука, Steinway, поэтому та ему назло закрывает медленно, с той грациозной плавностью, ради которой Накахара был бы не против потратить несколько лишних тысяч долларов.       — Я не помню, чтобы Белла трахалась с Эдвардом на рояле, — крышка драматично громко о клавиши не хлопается, поэтому Чуя даже взгляда от листа, заполненного перечёркнутыми тысячу раз строчками, не поднимает — слишком много чести для такого придурка, как Дазай.       — Это осталось за кадром. И, значит, ты всё-таки смотрел Сумерки! — Обвиняюще (Накахара этой претензии совершенно не понял, потому что какого хуя, все адекватные люди его поколения смотрели Сумерки, это чёртов мастхев, и да, возможно, в свои пятнадцать он и словил жёсткий краш (интересно, так ещё говорят?) на Эдварда Каллена, но он совершенно сознательно никому об этом не рассказывал) указывает Осаму.       Чуя стукается головой о столешницу и достаётся телефон, потому что больше не может это терпеть. Ему бы парня выгнать, запереть дверь и приказать охране никогда-никогда его больше сюда не впускать (даже за бесплатный мерч и отметку в истории в Инсте), но он пытается себя контролировать, потому что четыре года терпит попытки фанатов их свести, сплетни, неудобные вопросы, а последние недели ещё и, сука, грёбанный гифки с порно со своим участием. Значит, и Дазая вытерпеть сможет.       Открывает чистовой лист с текстом "Океана моих слёз", чтобы вспомнить хотя бы как это ощущается — чувствовать что-то через строчки, через прикосновения к струнам, через мягкость мелодии и диссоциативно-диссонансные аккорды, чтобы слух резало дискомфортом — намеренно, грязно, не навязано.       — Можно я тебе подыграю? — Внезапно спокойно, без своего надоедливого запала и фальши спрашивает юноша, склоняясь над листом с аккордами со спины и щекоча мягкими прядями волос его лицо.       — Если хочешь, — Он устраивает гитару на своих коленях немного более удобно, закрывая глаза.       Он позволяет Дазаю сыграть вступление — не то, которое предполагается и совершенно точно ни в каких нотах не прописанное, потому что, даже если у Чуи и были партии всех инструментов (и сам инструментал, конечно, тоже), Осаму даже не дожидается, пока тот ему их скинет, потому что в интернете есть сам набор аккордов: те самые буковки, записанные в строчку без ритма, темпа и любого другого обозначения характера.       А Дазаю оно и не нужно — он слишком хорошо чувствует. Играет не то, что Чуе нужно, и мелодию импровизирует тоже свою, похожую на волны, накатывающиеся на берег и также медленно отбрасываемые какой-то одной им ведомой силой назад, в океан, и всё равно по настроению попадает в точку. После двух осторожных восьмёрок, затихает — с громкого форто скатывается в пианиссимо, так плавно и логично, как будто бы всю ночь это соло сочинял: и играет на арпеджио тихую спираль звука, этакую подушку для гитары и голоса, позволяя Накахаре вступить тогда, когда удобно.       И он вступает. Перебором струн, неловким кашлем, потому что никогда ещё не пел Дазаю чего-то столь откровенного, личного, да и просто так тоже не пел — Осаму никогда не был на его концертах, не смотрел его выступления в записи и, как оказалось, даже сам альбом ни разу не слушал, поэтому это первое впечатление (такое важное и совершенно особенное) испортить не хочется совершенно. И Чуя поёт.

И океан будет плакать со мной.

А я кричу о помощи,

Потому что солнце поднимает на репризе

(На бесконечной репризе),

Но я заперт в клетке из ленточных водорослей

На самом дне океана.

      Это ощущение замирает на кончиках пальцев приятным натяжением тяжёлых металлических струн. Бежать некуда и не от кого.       Он, наверное, никогда в своей жизни не играл настолько откровенно для кого-то, а не для себя, потому что музыка всегда была лишь способом выражения эмоции — ничего большего, только того, что словами описать слишком невозможно, только мелодией, этим замысловатым сочетанием переплетения смыслов и звуков.       Когда Чуя писал эту песню, он не думал о том, сколько боли она будет причинять ему, потому что он, чёрт возьми, и правда любил музыку — даже если не очень хорошо умел её писать, потому что правила не для него придумали, и вообще, не существует каких-то норм-законов о том, как говорить о чувствах, так почему должны существовать регулирующие пути написания? Это ведь то же чувство, только совсем в другую форму обречённое.       — Ты не так уж и плох, — спустя несколько слишком долгих секунд молчания замечает Чуя, откладывая гитару на диван рядом с собой и пытаясь не смотреть в глаза Дазаю, потому что это было бы уже слишком.       — И правда, — у него какой-то непривычно спокойный тон голоса, как будто бы он решил что-то важное и никак не знает, как об этом сказать, потому что это почему-то становится отвратительно сложно. Между ними статус — "всё сложно" и несколько метров пустующего расстояния.       — Почему ты не написал песню для альбома сам? — Он не любит быть инициатором чего-либо, а разговор — штука сложная, и поддерживать его не легче, чем начинать, поэтому ощущение неловкости никуда не исчезает.       Небольшая пауза. Неправильного ответа не существует — впрочем, как и верного.       — Когда Мори меня нашёл, он хотел, чтобы я стал частью группы, — Осаму плюхается на диван рядом, подгибая ногу и устраиваясь в немыслимой позе (в его стиле) лицом к Чуе. Не отвечает прямо. — Какой-то тупой бойз-бенд с бездарными участниками и мной в роли лид-сингера, а я был, ну, не самым лучшим подростком, ты сам знаешь, и, когда нас друг другу представили... Что ж, просто не срослось.       — И ты решил попробовать себя на актёрском поприще? — Улыбается Чуя. Дазай не часто рассказывает что-то из своей жизни до их знакомства, и он собирается пользоваться каждой минутой этого внезапного откровения.       — Почти, — Осаму пожимает плечами, накручивая на палец кусок отмотавшегося бинта с запястья. — Мне создали официальный аккаунт в Инсте, и как-то так получилось, что я почему-то вёл его сам. Сначала появились подписчики, потом, совершенно внезапно, фотосессии для Prada, а там и до главных ролей недалеко. Альбом был плодом больного воображения Огая, и ничего больше.       Он делает небольшую паузу, разматывая бинт и снова накручивая его на запястье. Чуя внезапно думает о том, что никогда не видел чужие руки без привычных повязок, но спрашивать о подобном напрямую, а не в качестве тупой шутки или подъёба кажется нетактичным, потому что он сам расскажет, когда будет готов. Или нет.       — Мне... — Дазай что-то вспоминает, смотря своими большими глазами больной, побитой собаки, и громко сглатывает, как если бы у него очень сильно болело горло. — На самом деле, мне нужно тебе кое-что рассказать.       Он даже фразу закончить не успевает, как у Накахары звонит телефон — и он бы рад проигнорировать чужой звонок и вообще не брать трубку, но это Коё, и сейчас не утро, чтобы можно было сослаться на "не услышал", хотя ему ужасно, вот прям до дрожи хочется послушать, что там Осаму вообще может ему сказать. К тому же, она знает, где он. Это проблема.       — Прости, нужно взять, — очень неловко говорит он, дёргано хватая телефон пальцами со стола и нажимая на зелёную трубочку. Подносит телефон к уху.       — Я надеюсь, ты помнишь, что у тебя через двадцать минут? — Строго спрашивает девушка, и Чуя инстинктивно краснеет, потому что нет, блять, он не помнит. Дазай следит за его выражением лица очень внимательно, слышит каждое чужое слово и беззвучно смеётся в ответ на чужую реакцию, пока всё напряжение скатывает с кончиков пальцев и бинтов куда-то на пол.       — Конечно, Анэ-сан! Ты во мне сомневаешься? — Очень неубедительно уверенно задаёт очевидно риторический вопрос, потому что не сомневаться в его памяти весьма проблематично. — Но, представив ситуацию, где я бы не помнил, что бы ты мне ответила? Чисто в теории, конечно.       — Тебе для друга? — С едкой усмешкой спрашивает женщина, что-то быстро печатая на компьютера — слишком привычный звук, давно ставший частью их разговоров.       Дазай подмигивает и забирает у Чуи телефон, поднимая высоко над головой в ответ на чужое возмущённое (и довольно беспомощное) махание руками и включая громкую связь.       — Коё-сан, это только для меня информация, я тот самый друг, — с расслабленной насмешкой поясняет Осаму, говоря намеренно громко. На другой стороне секундная тишина.       — Я думала, Чуя работает над альбомом с Гин? — Строго уточняет она, пока Накахара громко хлопает себя по лбу, загнанным зверем (довольно агрессивным зверем, стоит заметить) смотря на Дазая, пока тот одними губами произносит язвительное: "Малыш Чуя становится непослушным", заставляя Чую снова краснеть и утыкаться лицом в руки.       — О, я заскочил буквально на пару минут, — миролюбиво отвечает Осаму.       — Ну всё, хватит, — Чуя отбирает чужой телефон, выключая громкую связь и снова прикладывая телефон к уху, ногой отпихивая подальше от себя. — Прости, он просто придурок.       Коё на другом конце мягко смеётся, и её тон сразу смягчается.       — Я рада, что ты понимаешь это, — кликает на что-то своей супер крутой мышкой от Apple с анатомически правильной конструкцией. Вздыхает. — В, как ты выразился, чисто теоретической ситуации, где ты не помнишь, я бы сначала на тебя накричала о совершенной безответственности, но ты уже знаешь эту часть, поэтому перейдём к делу, я буквально сегодня утром звонила тебе сегодня насчёт кастинга. Ты согласился. Кастинг сегодня.       Да, Чуя не очень хорошо сопоставляет даты, дни недели и сегодня, потому что кто вообще называет дату, когда можно сказать "сегодня"?       — Ого, — неосознанно произносит он вслух, после чего быстро исправляется. — То есть, конечно, я об этом помнил. Вообще не впечатлён. А какой адрес ты бы назвала в этой максимально нереальной ситуации, которая совершенно точно не про меня?       Озаки называет один из съёмочных павильонов (слэш помещений, используемых для репетиций, тренировок и так далее, потому что отдельного названия у этого, конечно, нет. Здание — совершенно точно сюда не подойдёт), где он этим летом проходил кастинг в качестве модели для безымянного (то есть малоизвестного, имя у них, конечно же, было) японского бренда, и Чуя повторяет своё "Ого" в чуть более паникующей форме, потому что это на другом конце города, и за двадцать минут он до туда доехать совершенно точно не успеет (с учётом переодеваний, такси и ещё миллиарда случайных, никоим образом от него не зависящих обстоятельств).       — Я тебя поняла, напишу им, что ты немного опоздаешь, — вздыхает Коё после нескольких секунд.       — Просто лучшая, спасибо! — Чуя улыбается в телефон.       — Я знаю, — она улыбается в ответ и вешает трубку.       Чуя вздохнул, потирая пальцами переносицу, потому что в его планы сегодня точно не входило ехать на какой-то кастинг, да ещё и притворяться, будто бы оно ему надо, да и момент из сценария ему скинули только сегодня утром, и он совершенно точно ничего не учил, чтобы вот так с корабля на бал залететь в зал и разнести там всех конкурентов.       — Что за кастинг? — Немного напряжённо спрашивает Дазай, но, может, это оно так только кажется, потому что Накахара всё ещё не умеет различать чужие тона.       — Честно? Без понятия, — вздохнул юноша, прикрыв глаза и откинувшись на спинку дивана. — Фильм какой-то? Не думаю, что пройду куда-то, да и не особенно хочу так-то.       — Ради развлечения идёшь, значит? — Улыбается он, придвигаясь ближе: чтобы был хоть какой-то физический контакт.       — Скорее ради репутации.       Чуя очень медленно и лениво собирается: нужно снова убрать все инструменты в чехлы, не забыть забрать ноутбук, свою тетрадку и ещё какую-то маловажную ересь, которую он зачем-то брал с собой. Вызывает такси под внимательный взглядом Дазая и надевает кроссовки — Осаму всё ещё не собирается сдвигаться с места.       — Сколько у тебя есть времени? — Как-то совершенно хищно спрашивает юноша, облизывая губы.       — Слишком мало для того, что ты предлагаешь, придурочный, — Чуя кивает в него тапком просто ради приличия, даже не особенно и целясь, потому что парень увернётся в любом случае — и это совершенно не зависит от меткости Накахары или скорости полёта самого тапка.       — Ну что ж, в таком случае, это были самые бесполезные несколько часов моей жизни, — излишне меланхолично подводит итог Дазай, за что получает вторым тапком: на этот раз с куда большей силой и точно в лицо.       Чуя посылает ему воздушный поцелуй, выпархивает за дверь и удовлетворённо слушает, как тапки одна за другой глухо стукаются о деревянную поверхность с другой стороны, закинув рюкзак на плечо и доставая телефон из кармана джинсов, потому что почти на сто процентов уверен, что у его парня хватит ума закрыть дверь и сдать ключ-карту, оставленную Накахарой на столе, на пост охраны.

Не скучай!)

(05:42 РМ)

      Немного подумав, присылает смалик-поцелуйчик. Иронично, конечно же. Спустя четыре минуты, когда он уже выходит из здания, Дазай присылает ему порно-гифку и смайлик с высунутым языком (и Чуя очень хочет верить в то, что он слишком испорченный, и этот смайлик на самом деле означает обиженное поддразнивание, не имея при этом никакого сексуального подтекста).       Такси приезжает вовремя, и это очень приятное исключение, потому что на улице вместо мокрого снега идёт самый настоящий дождь, и Чуя, конечно, забыл взять с собой зонтик (нахуй нужно, думал он, когда выходил из дома), поэтому кутается в холодную кожаную куртку поверх толстовки (совершенно не модно и уж точно не практично, но ему почему-то нравится) и скрывается под козырьком, пока не заприметит машину. Пора бы получить права — кисло думает он, забираясь в тёплый салон и привычно кивая безликому водителю.       Город вокруг уже полностью ожил, потому что наступил час пик, и это пиздец как не кстати, но Чуя очень терпеливо не кричит матом и даже не просит водителя сделать потише жутко раздражающую его песню, потому что ему нужно контролировать себя: вместо этого перекидывается тупыми мемами с Тачихарой и странными сообщениями с Дазаем, где диалог больше похож на какую-то интеллектуальную игру (под названием "кто кого пересучит"). Гин просит его послушать бит, который она составила с подругой. Ему очень хочется спросить её, зачем она работает в свой выходной, но вместо этого он пишет сердечное "спасибо" (дарёному коню в зубы не смотрят — а бесплатная работа это не что иное, как дар) и отвлекается на крайне медленно, сравнимо со скоростью черепахи двигающиеся машины. На метро было бы быстрее.       Он ожидаемо опаздывает. Возможно, чуть на большее время, чем ему любезно отвоевала Коё — судя по взгляду девушки, сверяющейся со списком на первом этаже, — но значение имеет только тот факт, что он уже пришёл. С учётом того, что у него даже в мыслях (в планах — тем более) не было тащиться куда-то сегодня вечером, это уже очень и очень многое.       — Чуя Накахара! — Юноша удивлённо приподнимает брови, вежливо кланяясь в ответ на чужое приветствие и выходя из лифта. — А мы всё думали, когда же ты соизволишь появиться.       — Простите, Мори-сан, — он неловко улыбается, на ходу стаскивая с себя толстовку, потому что в коридоре, по которому они идут, оказывается на удивление жарко.       — Никаких проблем, мы все люди, — Огай улыбается ему, но есть в этом что-то некомфортное, наигранное: его манера держать лицо слишком похожа на фальшивую жизнерадостность Дазая. — По секрету тебе скажу, пока тебя не было, я заключил одну небольшую, но выгодную сделку, так что твоё отсутствие только пошло мне на пользу.       Чуя вежливо кивает просто потому, что не знает, что принято в ответ на подобные заявления отвечать. Мори-сан с какой-то стороны был его боссом, потому что Коё была его подчинённой, стоящей во главе целого грёбанного отдела, находящегося под его началом, и Чуя, привыкнув называть это агентством (просто потому, что в принципе никогда не задумывался о том, что это за организация), никогда по-настоящему не думал о том, сколь велико влияние Огая на индустрию, и насколько он сам от него зависит. Мори всегда оставался где-то в тени, действуя настолько незаметно, что никогда нельзя было понять, его это происки — или просто стечение определённых обстоятельств.       — Вы режиссируете фильм? — Наконец спрашивает Накахара, потому что он бы точно запомнил чужое имя в бумагах, присланных Озаки-сан.       — О, нет, — он непринуждённо смеётся. — Я просто оказался в правильном месте в правильное время.       Чуя как никто другой знает, что совпадений не существует, поэтому решает поступать хитро — не так хитро, как мог бы Дазай или вроде того, но настолько, насколько это возможно.       — По секрету, как Вы думаете, каковы мои шансы получить роль? — С наивностью, сыграть которую для Накахары слишком легко, спрашивает он.       — М, — он как бы задумчиво постукивает пальцами по подбородку, останавливаясь перед большой дверью, ведущей в зал. В коридоре никого нет, но на двери висит список приглашённых со временем прослушиваний для каждого, и Чуя краем глаза замечает, что он последний. — Если хочешь знать моё мнение, роль уже твоя. Но я этого не говорил.       Мори Огай подмигивает, и Накахара чувствует в этом какую-то угрозу. Дверь открывается.