Stage Left, Mess Right

      Йокогама ночью пахнет чем-то солёным. Ветер врывается в открытое окно крошечными снежинками — слишком маленькими, чтобы удержать на ладони и слишком хрупкими, чтобы наблюдать издалека, и тишина, виснущая на шторах и карнизах вязкой весомостью, зачем-то остаётся влагой на коже просто потому что.       Чуя не думал, что получит роль, и не особенно-то и хотел её получать, потому что съёмки в последнее время больше похожи на грёбаное испытание, чем на занятие, которое может доставить хоть какое-то удовольствие, ему нужен перерыв, состоящий не из полутора дней рождественской суеты, но хотя бы из весенних месяцев подготовки к выпуску альбома и посиделок в видео-чатах с друзьями, а в итоге его перерыв превращается в затянутые беседы с Коё о контракте, правках каких-то спорных пунктов (он не особенно вслушивается) с юристом и слишком официальными письмами от брендов, которые хотят сотрудничать с ним только из-за последних скандалов и хайпа, а не потому, что он им правда нравится.       — А если через опевание в соль-мажор? — Чуя наигрывает что-то на любимой гитаре, с которой не расстаётся последние несколько часов, потому что бессонница продолжает его мучать.       — Ты сам сказал, что из меня помощник так себе, — Дазай на том конце провода лениво листает книжку и даже не думает поддерживать диалог. Они не то, чтобы разговаривали, между ними только пустое дыхание и мысли: общие на двоих, потому что Чуя вслух читает свои уродливые, невычитанные тексты с хромающей мелодикой, а Осаму какую-то книжку, смысл текста которой они оба потеряли страницы четыре назад.       — Я никогда такого не говорил, — отнекивается он, уверенно вычёркивая какую-то фразу. — Просто, чтобы ты знал, ты не был особенно полезен.       — И вот опять! Ты чувствуешь, как оскорбляешь меня? — Практически шёпотом спрашивает он, потягиваясь на фоне и что-то жуя, потому что на часах уже почти три ночи.       — Честно? Нет, — с чувством отставляет гитару, потому что ничего толкового за сегодня написать уже не успеет.       Немного молчат под шелест страниц, завывание ветра и что-то ещё, слишком похожее на спокойствие мягкого полуосенне-полузимнего вечера, приятно растекающегося по комнате запахом какао и молочной бурды странного цвета, которую он намешал из порошка матчи, шоколада и чего-то ещё, что было в пустых ящиках и холодильнике.       — Мне кажется, в такие моменты люди говорят максимально романтическую чепуху, — внезапно выдаёт Осаму под шелест ещё одной страницы.       — Хочешь что-то сказать? — У него осторожно замирает дыхание, как по команде, как и каждый раз, когда Дазай что-то говорит.       — Вообще-то, я бы хотел, чтобы что-то сказал ты, — улыбается чрезмерно нагло, потому что всегда вынуждает Чую говорить что-то первым, никогда сам в своих чувствах не признаётся, у него каждая эмоция — элегантная и продуманная игра, слишком искусная, чтобы его можно было в этом уличить. — Давай, это будет весело, чиби.       — Тебе не кажется, что это нечестно? — Проводит пальцами по струнам, вырывая тонкие отголоски чего-то болезненно музыкального из остаточного рвения нотного стана. — Не хочу тешить твоё самолюбие пустыми словами.       Широко зевает, закрывая рот ладонью — чувствует себя немного спокойнее под аккомпанементом чужого дыхания, укрывающего его, как пледом. Немного мёрзнет из-за открытого настежь окна, но закрыть его не умеет, потому что только так ощущает себя ближе к миру, огороженному от него четырьмя стенами, к миру, шумящему колёсами автомобилей и звоном безликих голосов, к миру настоящему и реальному, но не для него созданному.       — Что ж, большего я от тебя и не ожидал, — захлопывает книгу не с агрессией, но нежной небрежностью, откидывая куда-то на пол. — Тогда я скажу.       Он делает паузу, то ли собираясь с мыслями, то ли собираясь по крупицам в одно целое, сломанное и кем-то склеенное неосторожно, небрежно, без той лёгкости в движениях, нужной для починки чего-то столь хрупкого.       — Я не видел смысла в том, что мы делаем, пока не встретил тебя, — спокойно, как будто бы только что не что-то важное сказал, а так, очередную тупую шутку с серьёзным выражение лица.       — Если это очередная подъёбка, я тебя уебу, — говорит шёпотом, потому что не может соображать здраво, и ещё немного потому, что это настолько личное, что не хочется, чтобы хоть кто-то из этого чуждого, враждебного мира за окном о чём-то подобном услышал.       — Буду с нетерпением этого ждать, — переходит на типичный насмешливый тон, улыбается сквозь телефонную связь и закрывается в собственном образе. — До встречи на чтениях сценария, чиби, надеюсь, к этому моменту ты успеешь подрасти!       — Что, блять? — Не успевает придумать ответку, как слышит мерзкие гудки в трубке. Откидывается на подушку и закрывает лицо руками, потому что эти эмоциональные качели просто не могут быть чем-то адекватным в реальных отношениях. А у них они и не настоящие, так, навскидку кем-то прикинутые, как в рецептах на мутных сайтах в интернете, "на глазок", неискренние, больше на пиар-кампанию похожие, чем на что-то правдивое.       Из-за того, что Хеллоуин прошёл как-то мимо них совершенно незамеченным, хотя и вполне подходящим под атмосферу недоумения и страха за свою/чужую жизнь, Чуя никак не мог поймать этот ледяной вайб то ли наступившей, то ли как всегда опаздывающей зимы, выраженной в холодных прикосновениях снежинок и ветренных буднях медленно уплывающего дня.       Хотелось весны. Чтобы с распускающимися почками, барашками на водной глади и без шапки, чтобы вместо холода одни эмоции и чтобы громко, конечно — он по-другому просто не умеет. К весне всё будет иначе, весной они начнут репетировать в ускоренном режиме, и он, наверное, допишет свой дурацкий альбом. Может, представит несколько песен на сцене и даже посвятит их Дазаю. Может забудет нахуй об этой тупой идее и вспоминать будет так, мельком, изредка, только после гневных сообщений Коё и тупых комментариев в сети после очередного ряда промоушена или интервью.

***

      Их жизнь — просто нарезка несмешных прикосновений в неловких передачах и переглядок в онлайн-пространстве, и Чуя не привык к тому, что никто не пытается запечатлить неудачное выражение его лица или очередную неровность в диалоге, зачёркнутую и замазанную, он просто не может свою жизнь без этого представить.       У Дазая всё иначе — у него каждое взаимодействие с прессой продумано до мелочей, и, даже когда они думают, что подловили его на чём-то, это, конечно, не так, потому что у него огромная команда людей, чьей работой вообще-то является за подобным следить. Однако он умеет скрываться от них. Всегда умел. Никому никогда не показывал, конечно, потому что это ебаный стыд — признаваться, что тебе после десятого прочтения одного и того же тупого текста и сотого ответа на безумный вопрос от фаната, нужно немного отдохнуть и побыть там, где тебя не достанут.       Лейтмотивом всегда был лес — обсерватория, странный коттедж, небольшая пустующая квартира со стопками книг прямо на полу, потому что он так и не купил себе шкаф, и огромными горшками с растениями, потому что с ними хотя бы можно о чём-нибудь поговорить, но это его стихия, не их. А после жгущегося ощущения где-то в районе груди нужно что-то чуть более личное, сокровенное, мягкое, чтобы только для них двоих, чтобы жест слишком банальный и приторный, чтобы от этой приторности прямо тошнило. У Осаму мест для них двоих нет. У него одни секреты, кровь на пальцах, о которой никто никогда не должен узнать — и о которой он просто обязан рассказать тому, которому рассказывать хочется меньше всего. У него нет того, что нужно им, и он всё равно пытается кое-как улыбнуться, надевая громоздкий шлем и залезая на арендованный мотоцикл. Делает пометку о том, что надо бы Чуе как-нибудь такой подарить — потому что видит, как у него глаза на секунду загораются, когда он своими кожаными перчатками за руль держится.       — Твоя очередь везти меня в лес? — У него в сумке огромная папка с замызганными страницами, которые он уже успел замуслякать жирными после шавермы пальцами, и куча странных мелочей: от расчёски до плюшевого брелка с забинтованной рыбой от фанатки, который он забывает вытащить. Чуя подобной хуйнёй не утруждается, просто улыбается краешком губ и хлопает его по голове.       — Что-то вроде того, — хочет добавить что-то вроде "обещай, что не будешь смеяться", но осекается и заводит двигатель, немного вздрагивая от тёплого ощущения чужих рук где-то на груди-животе-талии-(везде). — Почти.       У Накахары эстетика неправильная, у него вместо природы один город — шумный и тревожный, от которого бы спрятаться, сбежать куда подальше, но он по вайбам слишком уж хорошо вписывается, ему деться от этого некуда.       Они объезжают пробки по подозрительным переулкам и петляют между неоновых вывесок не самых благополучных районов, где с каждым зданием всё меньше и меньше света — а потом и вовсе нет, только в ушах что-то шумит — то ли кровь, то ли ветер, то ли свобода, когда телефон на беззвучном, и ничего вокруг кроме них двоих не существует — то есть существует, конечно, но всё такое мутное и ненастоящее, что и назвать-то существующим язык просто не поворачивается. Может, оно так и надо — когда лица редких прохожих замазываются блюром, а в окнах жилых домов вместо жизни только темень и электрический ярко-фиолетовый свет ламп для растений. Может, в этом и смысл.       Где-то шумит море, и Дазай узнаёт в этом всём что-то родное, и поэтому отталкивающее — так резко и жёстко, как могло бы только незнакомое, и в этом заключено противоречие. Становится немного больно, но он проглатывает прошлое и пытается думать о том, что этого никогда не было — может, оно и в самом деле так, может это он себе всё напридумывал — и суд, и кровь, и синюю кожу, и тех, кто пытается ему отомстить, и Мори-сана, гиперопекающего и всё же не сумевшего его тогда остановить и напоминающего об ошибке каждый грёбаный день.       Чуя пытается заставить его почувствовать так, будто этого никогда не было.       Пляж каменный. Они молчат, потому что Накахара всё и так понял, как будто бы — навскидку, по ощущениям, а может потому что просто знает о том, какой Дазай на самом деле ублюдок, да и слова как будто бы не клеятся между собой, между ними сплошная вода и её резкость.       Немного дальше, в сторону какого-то то ли парка, то ли леса (Дазай думает о том, что лучше бы это был лес — им такое больше подходит, чем что-то спокойное) есть целая груда камней, на которую они забираются. Камень холодный, и на нём сидеть практически наверняка не стоит, но они всё равно зачем-то там устраиваются, как будто бы так оно и надо. С неба медленно спускаются снежинки.       — Я должен тебе о чём-то рассказать, — Чуя сегодня весь день молчит, и как будто бы на него дуется, и Осаму молчать больше не может, потому что чувствует в этом тяжёлую несправедливость, к земле притягивающую и как будто бы давящую с силой слишком явной и совсем не той, которую человеческое тело способно выдержать.       — Я знаю, — он молча смотрит своими огромными глазами (по определению невозможными, очевидно) и поправляет рыжие волосы. — Тебе не нужно.       — Откуда? — Тяжело выдыхает, потому что нужно, между ними слишком многое неразрешено, слишком многое не проговорено.       — Просто знаю, — он зачем-то неуместно улыбается и откидывает голову назад.       — Мне жаль, — Осаму пытается протянуть руку и дотронуться, потому что чужой образ кажется слишком размазанный и нереальным, но просто не может. Расстояние между ними из сантиметров превращается в годы и толщи ледяной воды.       — Мне тоже, — что-то обрывается и падает вниз, давая ощущение свободы и пустоты одновременно. Дазай смотрит на него растерянно и не понимает, что делать дальше, потому что после такого люди вместе не остаются, и они, наверное, тоже не останутся — слишком многое закрыто, слишком многое выставлено на всеобщее обозрение. Он дышит глубоко и вдруг тоже всё осознаёт.       — Я тебя люблю, — зачем-то говорит снова. Один на один. Вот так просто. Чуя улыбается и кивает, прикусывая губу.       — Я тебе тоже, — царапает ладонь острым ногтем. — Ты же знаешь.       А над нами — километры воды, а над нами бьют хвостами киты — думает Чуя, и ловит последнюю снежинку на язык только чтобы наконец вдохнуть полной грудью и сжать чужие пальцы. Океан на фоне плещется беспокойными волнами, размазывая очевидно неопределённое будущее по радужкам глаз и покрывшейся мурашками кожей. И кислорода не хватит нам на двоих.       Всё ещё будет. Дазай мажет губами по чужой горячей скуле и прижимается ближе, чувствуя, как растаявшая капелька воды скатывается по его щеке. Почему-то солёная. Начинается снегопад.