Свет черного пламени

О, как же долго она спала! На вершине серой скалы, плоской, как стол, был у меня когда-то насест. Я принес ее туда, потому что утром всем жителям замка и так предстояло удивляться огромному горелому пятну на лугу и сумбуру следов, которые лишь совсем бестолковый следопыт не прочтет. Когда мое пламя вместе с песней объяло чудесную молекулу новой жизни передо мной, Фыва рассыпалась снопом искр. На миг я подумал, что умер, потому что сердце встало, оглушая тело тишиной. Но искры приобрели очертания, уплотнились и родили ее бесчувственнное тело будто сотканное из янтаря. Она была божественно красива. А я подхватил ее на руки в который раз за сутки и рванул не в убежище, нет. Это скорее подобает назвать троном. А там я утомился ждать ее. И я свернулся калачиком, обрамляя черненым серебром мой солнечный самородок. Столько сил было вложено, что и я не заметил, как уснул. А проснулся потому, что перестал ощущать ее тело и дыхание. Она стояла и смеялась беззвучно, растирая плечи руками, поджимая пальцы ног. — Вот тебе раз! — бухнул с разочарованием. — У тебя такой прекрасный голос! — она прикусила губу. — У тебя все прекрасно — очарование гармонии. Но ты хоть видела себя? — возопил, как умалишенный. — Да, — она помедлила и почесала нос, — меня смутили крылья. — Смутили? Чем же? — она озадачила меня. — Другой центр тяжести. Я не смогла ими руководить. А ты спал. И мы на вершине горы. Думаю, если спрыгнуть, я бы полетела, но я побоялась, что разобьюсь и дальше все произошло само собой. Я сдулась. Она подошла и прильнула ко мне. В этом облике ей все еще необходимо было греться. — Это ты все спала и спала, — ответил я капризно. — Хочешь, вернемся? — Да! — я почувствовал шлепок маленькой ладошки. — Ну так садись, — и я спустил крыло, как когда-то пригрезилось мне и ей в момент знакомства. Фыва вскорабкалась, ухватилась поудобнее за два рога, расставила ноги пошире, но все равно не сжала ими моей шеи. Ничего, у нее должно было хватить сил удержаться. Я махнул крыльями, слушая возгласы восторга. — Сидишь? Держишься? — Наверное… Мы рухнули вниз. Люблю свист ветра в ушах, люблю мощь крыльев за спиной. Я обожаю свою маневренность, но не в случае, когда на твоей шее вопит драгоценная ноша. Она распевала гномьи песни похожие на марши, ругалась и, по-моему, даже плакала. — Фыва, — позвал я оборачиваясь к ней на лету, — а ты сможешь опять стать на минуточку драконицей. Не могу сказать, что за паранойя проснулась, но если бы она отказала, то я, ей - богу, обернулся бы сам, позволяя нам ощутить мгновение свободного падения перед гибелью. Она поерзала, наклоняясь, чтобы докричаться сквозь ветер. — Хорошо, но ты обещаешь поймать меня, если я вдруг оплошаю? — спрашивала она на полном серьезе. — А как иначе? Кого мне тогда прикажешь любить? — смеяться расхотелось. Она соскользнула и падала, глядя мне в глаза, как показалось медленно и вальяжно, спиной вперед, раскинув руки, как дети представляют себя птицами. Я уже протянул свои, ощущая крен и ускорение, происходящие на автомате. Мне не надо думать о полете и руках одновременно. Как вдруг моя птичка развернулась подобно цветку, а природа сделала все за нее. Что мне оставалось, кружить как шмелю над моим цветком, наставляя ее в первом полете?! Моя любимая и плоть от плоти моей, дух от духа! Мы приземлились как только рассвет забрезжил над верхушками леса, небо стало серо-лиловым. Я восстановил спешно пепелище, стирая волей мага наши следы. Обернулись мы совершенно синхронно, потеряв необходимость изъясняться. Один мощный набат звучал в наших головах. Мы едины! А в покоях, отряхнув сор с ног, Фыва юркнула под одеяло, призывно оставив один нос наружу. И я пришел к ней, сплетая руки и ноги, вростая в плоть. Ведь между нами больше не было никаких сомнений и границ. — Почему, ну почему же человеком быть так холодно?! — посетовала Фыва, содрагаясь через минуту в своем первом человеческом удовольствии.