Дэнни

– Ты что, взломал мою квартиру? Он отсалютовал мне стаканом – и судя по цвету, там был не сок и взломал он еще и барный шкафчик, – и ухмыльнулся. – Эй, не задавай вопросы, ответы на которые и так знаешь. Привет. Я посмотрел, как он допивает залпом, видимо, виски, и ушел в коридор. Повесил куртку на крючок, расстегнул пиджак. Крикнул: – Адрес откуда узнал? В ответ только оскорбительно рассмеялись. Ждать ничего другого и не стоило – братец никогда не отличался особым тактом и не любил объяснять то, что считал очевидным или неважным. Сложно сказать, к какой категории он относил ответ на вопрос «как ты узнал адрес тайной квартиры, который знают пять не последних людей, и сумел взломать ее, обойдя наблюдение». Можно было бы задать еще парочку вопросов. Как ты сбежал из школы, директор которой клялся, что охрана там отменная. Как про это еще не стало известно. Вместо этого я спросил, уже из ванной, засучив рукава: – Почему мне еще не звонит мамочка? – Может, потому что мамочка сегодня у своего хахаля. А может, потому что кураторша не может ей позвонить, хотя, конечно, ужасно мучается и терзается, но, как известно, в битве совести с личной выгодой побеждает чаще последняя. – И что победило ее совесть? – Ой, не знаю. Может, парочка ее голых фоток и список ее контактов. Она их, кстати, шлет химику. Нудный тип, но видимо, молоденьких это возбуждает. Что ты там так долго? Кровищу с рук смываешь? Он возник в дверном проеме, прислонился плечом к косяку. Белая футболка, неопрятная грива до плеч, тонкая косичка с вплетенными бусинами. Я приподнял брови, он фыркнул. – Что? Это была моя цена. Энни согласилась пофоткать кураторшу с химиком, потому что я согласился дать ей заплести мне эту хрень. Кто ж виноват, что эти ненормальные целовались в женской душевой. – А тебя-то что остановило от того, чтобы вломиться в женскую душевую? – Я же не могу быть во всех местах одновременно, братик. В это время я договаривался с Джонни. Мы встретились глазами – он, я, зеркало в каплях воды. – Джон дал тебе адрес? – Я очень хорошо обосновал. – Надеюсь, ты повторишь и для меня. – Ну, ему я сказал, что мне просто очень, очень надо с тобой поговорить, а у тебя такая сложная разъездная работа, что тебя и не поймать, а в нашей семье я, несчастный младший ребенок, испытываю куда больше доверия к стабильному старшему брату, чем к нервной мамочке и папочке, который успел жениться четыре раза, пока я учился ходить на горшок. А в подростковом возрасте вовремя получить поддержку очень важно, – он перевел дыхание, потому что все предыдущее вывалил на одном выдохе, и тут, при свете мерзкой белой лампы, я его наконец разглядел получше. Синяки под глазами, подергивающийся уголок рта. А главное – ногти в зацепках. Красная каемка вокруг большого пальца – содрал заусенец. Маленькое желтое пятнышко у воротника. Это у Дэнни, который терпеть не мог грязь при всей любви к безумным опытам; он мог возиться с мертвыми мышами, химикатами, лягушачьими кишками, вымазаться в этом с ног до головы, но после этого часами торчал в ванной. Небрежность была отменным маркером того, что с ним что-то не в порядке. – Потому что неизвестно, чем иначе все может закончиться, – договорил он, облизнул губы и сказал, глядя мне в глаза: – В общем, мне нужно, чтоб ты меня выпорол. – Прости. Что? Он нервно переступил с ноги на ногу, закатил глаза. – Ты слышал. – Ага. Ну и сколько ты выпил? – Не столько, чтобы не отвечать за свои слова. Он так и стоял в проходе, но с каждой секундой тишины волноваться начинал все сильнее – вот забарабанили по косяку пальцы, вот прошелся по сухим губам язык, вот дернулись плечи. Я коротко зажмурился и шагнул вперед. Щелкнул выключателем. – Пошли на кухню. И рассказывай нормально, что это за… Безумная идея. Он выдохнул, как мне показалось, со смесью раздражения и облегчения. Прошел на кухню, уселся прямо на стол, потеснив собственный стакан и одинокую сахарницу. – Что у тебя, кстати, в этой квартире? – поинтересовался. – Встреча с китайской мафией? Будете кого-то расчленять в ванной и заливать кислотой? – Я, вообще-то, собирался просто выспаться, – я взял стул и уселся прямо перед ним, зная, что внимательный взгляд разговорит его лучше, чем какие угодно вопросы. Дэнни моментально взъершился и мотнул головой: – Так, давай без этих своих техник допроса. Я пожал плечами и потянулся к чайнику. Платформа засветилась синим. Дэнни еще не заговорил, но я уже примерно представлял, что он скажет – или о чем умолчит, если он за минувший год успел подрасти и начать умалчивать все, чему не обязательно звучать. Он и раньше не был дураком и быстро усвоил принцип «отвечай про то, про что спрашивают». Не добавляй от себя, не сыпь деталями. Дэнни всю жизнь завидовал мне – старшинству и возможностям, но я-то отлично понимал, что возможностей у него однажды станет больше, чем у меня. Потому что он умнее. И упрямее. Дэнни все молчал, разглядывая меня. Чайник уже успел отщелкнуть и поселить на полке над ним россыпь мелких капелек пара. Я встал, чтобы насыпать в чашку кофе – на таких квартирах всегда был кофе, священное правило, пункт оснащения номер два после медикаментов и швейного набора. Лучше бы ставили кофемашины. Как будто бюджета недостаточно. – Так ты согласен? – подал голос Дэнни, когда я кинул в чашку пять кусочков сахара. – Ты еще не объяснил. – Ты уже понял. Смысл объяснять? – Есть вероятность, что ты поймешь, насколько твоя мотивация ненормальна. Я вернулся на свое место, и мы продолжили играть в гляделки. Он прав – понимать тут было, по сути, нечего. Его явно что-то тревожило, он нашел способ справиться с этим. Детали могли быть какими угодно, но речь едва ли шла о чем-то криминальном, что могло аукнуться ему всерьез, иначе я уже знал бы. Дэнни не мог не понимать, что его никто не оставил бы без наблюдения. Тот факт, что он выбрал такой оригинальный способ избавиться от чувства вины, меня трогал мало. Я знал, что это работает. Не всегда и не со всеми, но он наверняка успел проверить. – Ты знаешь, что это может помочь, – на всякий случай уточнил я, и он расфыркался. – Опять вопросы с известными ответами. – Что ты делал? – Есть способы. Я пожал плечами, принимая ответ, и отхлебнул кофе. Дэнни, поглядев на меня, сунул руку под стол, выудил початую бутылку виски, отменного, между прочим, виски и плеснул себе еще в опустевший стакан. Пригубил под моим спокойным взглядом. Ну, ладно, провоцировать умеем мы оба. – Кто из-за тебя пострадал? Он замер и, опустив стакан на стол, медленно похлопал в ладоши. – Браво, Ричи. Ты так хорошо меня знаешь. Это потому, что ты мой брат, или потому, что ты разведчик? Я наклонился забрать его стакан и повторил: – Кто пострадал? Он сглотнул. – Я скажу тебе позже. Потом. – Логические выводы из произошедшего, я полагаю, ты сделал. – Опять очевидное. – Но это кто-то важный, раз ты явился сюда. Я был почти уверен, что он сейчас взорвется, как делал в детстве, когда ему надоедало делать вид, что ему все равно. Но он только поднял на меня тяжелый взгляд. – Ладно, – через полминуты сказал я. – Я сделаю то, о чем ты просишь. – Ну наконец-то, – Дэнни с трудом переключился на любимый режим идиотских гримас, – долговато для реакции суперагента, сдаешь с годами. Кстати, признайся: тебе давно хотелось мне вломить. Да? Да, точно. Ты знаешь, что у твоего каменного лица есть сто с лишним оттенков, которые я все отлично читаю? Поэтому знаю, что «да, точно». Ну и отлично. Всегда знал, что на тебя, знаешь, можно положиться. Старший брат-психопат, не испытывающий эмоций – самое то для того, что я задумал. – У меня все в порядке с эмоциями. – Ага, – снисходительно хмыкнул он. В чем-то он, конечно, был прав. Излишняя эмоциональность никогда не была мне свойственна. И если наложить эту ситуацию на кого-то из моих коллег – на Ленни, или на того же Джонни, – то они, конечно, не всполошились бы, но для начала, по крайней мере, вытрясли бы из Дэнни всю правду, а потом час или два промывали бы ему мозги на тему, что лечить здоровое чувство вины поркой – очень, очень плохая идея. Джонни сказал бы, что надо просто учиться видеть последствия и нести за них ответственность, но понимать, где та грань, за которой уже ничего не исправишь. Ленни сказал бы, что порка – это слишком легко. Дешевая попытка отделаться от справедливого последствия. Но никто из них не знал Дэнни достаточно, чтобы понимать: он уже отмерил свою вину, обдумал ее, уже решил, что чувство вины нерационально и мешает. И не было никого, кто сумел бы его переубедить. И, пожалуй, мне действительно не хватало чувств. Его просьба не вызывала во мне ничего, кроме легкой, почти рабочей заинтересованности. – Идем, – сказал я, и Дэнни улизнул в комнату. – Иисус, вот это хоромы, – донеслось оттуда. – Тюремные камеры и то поприятнее. Это чтобы вы тут не слишком прохлаждались? В комнате и впрямь было пустовато – кровать и шкаф. И плотные опущенные жалюзи. Дэнни уже стянул джинсы и швырнул в угол кровати. Оглянулся на меня, то ли отреагировав на шаги, то ли дожидаясь распоряжений, увидел, как я вытягиваю ремень, зацепился за него взглядом. Я легонько подтолкнул его в спину. – Ложись. Сам скажешь, когда достаточно. Жалюзи почти не пускали в комнату свет, и я отошел, чтобы щелкнуть выключатель. Люстра затрещала, моргнула и выправилась. Дэнни поморщился и отвернулся к стене, положив подбородок на руки. Он выглядел спокойным и собранным. Я неторопливо закатал рукава рубашки и только тогда размахнулся. Дэнни дернулся и медленно выдохнул, но не попытался никуда деться и не начал задавать идиотские вопросы. Вроде «где так научился», хотя на это я мог легко ему ответить, в его же идиотской манере. Не думаешь же ты, братец, что можно уметь убивать людей, но не догадаться, как использовать ремень. Я не сдерживал руку, не пытался искать подходящий темп. Единственное, за чем следил – это чтобы удары не легли мимо, чтобы приходились по центру ягодиц или чуть ниже. Дэнни не дергался – затих и сосредоточенно дышал, стиснув в кулаках покрывало. После двадцати ударов я сделал паузу – чтобы поправить развернувшийся рукав, но Дэнни тут же оторвал голову от покрывала и раздраженно посмотрел. Глаза у него были сухие и блестящие. – Я что, сказал, что уже хватит? Закончив с рукавом, я вернул ремень в правую руку и продолжил. Громкие хлопки тонули одни в другом, Дэнни по-прежнему предпочитал отмалчиваться и до дрожи напрягать плечи, но следы уже ложились друг на друга. Значит, скоро ему придется выбрать между голосом или хоть каким-то движением. – Стой, – вдруг сказал он, когда тридцать пятый удар лег ровно по швам боксеров. – Рич, нет. Это не то. Ты… – Он сглотнул и выдохнул в покрывало: – Реши сам, сколько. – Уверен? Вместо того, чтобы снова начать ерничать, он ответил совсем тихо: – Да. Это же ты. Новый удар мог бы прийтись вскользь, если бы дрожание рук было мне свойственно. В последней его реплике что-то мне не понравилось, и, отмеряя новые удары с более длинными интервалами, я размышлял, что. Не то чтобы меня удивляло его доверие: в его болтовне про «стабильного старшего брата» была не доля истины, а три из четырех долей. Наша разница в возрасте отлично располагала к стабильным отношениям: трудно соперничать с тем, кто старше на семь лет. Трудно злиться на того, кто еще ест песок, когда ты уже готовишься сдавать вступительные в серьезную школу. Период тяжелого развода действительно пришелся на его детство и наверняка оставил на нем отпечаток, и наименее травмирующим элементом из мира взрослых для него действительно был я. Мне не понравилось, пожалуй, как он это сказал. В этом было… Чрезмерно доверия. На сороковом ударе он наконец дернулся по-настоящему, вскинул голову, чтобы тут же уронить обратно, и тяжело, упрямо задышал. Я не стал делать паузу – наоборот, увеличил темп и добавил в замах силы. Два, три, шесть, отчетливые красные полосы, наслоенные друг на друга, выступающие за края трусов. Дэнни закусил запястье и хватанул ртом воздух. Семь, девять, одиннадцать, ровно по одному месту – разжались стискивающие покрывало пальцы. – Ричи, хватит. Я остановился, но только чтобы опуститься на корточки рядом с ним. – Посмотри на меня, – мне пришлось подцепить пальцами его подбородок и развернуть к себе. Глаза у него по-прежнему были сухими и воспаленными. Я отпустил его, но взгляд не отвел. – Ты не считаешь, что «хватит». Ты испугался. – Он выдохнул, но ничего не сказал. Я знал, что мой взгляд сейчас максимально сосредотачивает его на мне, что он физически не может смотреть куда-то еще. Еще одна «техника допроса», как он любит это называть. Я коснулся его лба кончиками пальцев, убирая челку с лица. – Не бойся. Серьезного вреда я тебе не причиню. Ты из нас главный нелюбитель полумер. Он сглотнул и кивнул. Сцепил пальцы под подбородком, и я увидел, что его бьет мелкая дрожь. – Ладно. Ладно. Я… Делай, как надо. Он уже уткнулся лицом в покрывало, когда я спросил: – Хочешь рассказать, что случилось? Он дернул головой. «После». Я поднялся на ноги и, не делая пауз, отсчитал ему еще двадцать сильных ударов. На последних десяти он сорвался на крик, и его сведенные плечи наконец дрогнули от плача. – Всё, – сказал я и, заправив ремень в брюки, ушел на кухню. Руки сами потянулись к бутылке виски, сами нашли чистый стакан и сами поднесли к губам и опрокинули. Я отстраненно следил за собственными действиями и размышлял о том, что для психопата, каким считает меня Дэнни, эта ситуация тронула меня как-то чрезмерно. Не годится. Дэнни пришел на кухню спустя десять минут, когда я переворачивал шипящий на сковородке бекон. Встал за моей спиной, уткнулся носом в плечо. Его дыхание оставалось тяжелым и медленным. – Одна вещь, – сказал я, не оборачиваясь. – Никогда больше не проси Джонни сдать тебе секретный адрес. – Ну не Ленни же мне было просить, – проворчал Дэнни. – Он еще больший психопат, чем ты. А у Джонни четверо младших братьев и сестер и он куда более сентиментальный. Ты сам учил брать от каждого человека то, что можно взять. Это девчонка, Ричи. Та, кто… Кто пострадал из-за меня. Это была девчонка. Маленькая. Ей восемь. Я просто рассказал ей… Он замолчал, но я не стал его торопить. Дэнни подгадал именно тот день, когда времени у меня предостаточно.