В день Цисицзе

      — А вон там, видишь, две звезды, разделённые рекой? Это Ткачиха, а вон Пастух.       — Рекой?              Я медленно повернул голову в ту сторону, куда указывал брат и стал вглядываться в ночное небо. Бесконечные звёзды усеивали его со всех концов, отчаянно помогая болезненно-бледной луне сохранять на спящей земле подобие света. Я затаил дыхание, смутно услышав эхо былых времён, нашёптанное этим небом. Мы с Юэ старались говорить не громче стрекота сверчков, чтобы не потревожить дремоту тусклой луны. Прижавшись к остывшей соломе на старой крыши, мы вглядывались в пугающе-спокойную пустоту небес.       — Цзин, не спи.       — А, вижу.       — Тебе сестра рассказывала?       — Да. Только я ничего не помню.       Я любил слушать легенды, рассказанные взрослыми... только почти никогда ничего не запоминал. Я вообще быстро всё забывал. Не знаю, почему так, но с самого детства, как говорил брат, я всегда был таким. Мать втайне сочувствовала не мне, а себе, часто думая, что через своего десятилетнего сына она наказана предками. Она разочаровалась в старшем сыне и не верила в нормальную жизнь младшего. Перед поминальной табличкой отца, она, возжигая благовония, плакала не по мужу, а только лишь по своей несчастной доле.       Я хорошо запомнил тот день.       Но мне не было никакого дела до предков. Будь на то моя воля, я бы плюнул на их алтарь. Ведь больше всего я любил вот так, сидя на крыше, уже в который раз слушать рассказы ненавистного матерью старшего брата о звёздах и судьбах людей из земного мира. Кто ещё из взрослых имеет возможность постоянно, каждый день узнавать что-то новое, что-то неимоверно прекрасное и загадочное? Кто из них ещё имеет возможность каждое утро забывать о существовании зла и ненависти?             — Точно, — с едва заметной усмешкой произнёс брат и сделал глоток терпкого вина из принесённой с собой тыквы-горлянки. Затем он снова поднял голову к безразличному, так любимому им небу и улыбнулся, вспомнив о чём-то светлом и приятном.       Я молчал, устремив свой взгляд туда же, в отчуждённую и прекрасную пустоту небес.       — Когда-то очень давно, — начал Юэ, — жил на свете бедный юноша, которого все звали Нюлан — пастух. Жил он со старшим братом и его женой, каждый день пас корову и постоянно терпел нелюбовь к себе со стороны семьи. Тяжела была его жизнь все эти годы. И вот в один прекрасный день брат выгнал Нюлана из дома. Так и брели они с коровой неизвестно куда, ночуя где придётся и не зная, как жить дальше. Но спустя время он построил себе небольшой дом, стал снова возделывать поле, пасти корову и жизнь вернулась в своё привычное русло… И однажды Нюлан встретил Чжинюй — Ткачиху, одну из семи небесных сестёр. Они крепко полюбили друг друга. Чжинюй было нелегко жить на небесах, где ей приходилось постоянно ткать восхитительные облака, и она согласилась выйти замуж за Нюлана и жить с ним в земном мире.       Брат замолчал и снова сделал глоток вина. Лёгкий ночной ветерок всколыхнул его длинные волосы и уселся рядом, тоже желая послушать легенду. В тот момент я подумал о том, как сильно бы я расстроился, если бы облака исчезли с небес. Ведь Чжинюй, ткущая облака, спустилась на землю, и… Точно, я вспомнил!.. Но в этот момент услышал рык тигра, стерегущего хозяйку Запада.       — Он работал в поле, а она пряла дома ткань, и родилось у них двое детей, — продолжил Юэ. — Но мать Чжинюй, Владычица запада Сиванму, узнала об этом и страшно разозлилась. Найдя свою дочь в доме простого смертного, она силой забрала её обратно на небо. Нюлан же, опечалившись, взял с собой детей и отправился с ними на небеса, чтобы снова найти там Чжинюй. Тогда Сиванму вынула шпильку из своих волос и провела ею по небесной глади… И тотчас между возлюбленными появилась непреодолимая река. — с этими словами брат указал на Млечный путь, виднеющийся из-за тёмных силуэтов холодных гор. Казалось, я услышал отголосок рыданий безутешной Ткачихи.       — И всё?       — Нет. Чжинюй живёт на одном берегу и продолжает ткать облака, а Нюлан живёт на противоположном и растит детей. Но раз в год, в седьмой день седьмого месяца сороки слетаются вместе, образуя мост через реку, чтобы одну ночь в году Пастух и Ткачиха могли видеться. Говорят, они и по сей день ждут там друг друга.       Юэ замолчал. Молчал и ветер, присев на край крыши. Даже сверчки притихли.       — Глупые, — без злобы произнёс я, рассматривая две разлучённые звезды, и ещё две маленькие рядом — детей Нюлана и Чжинюй.       — Согласен, — с грустной усмешкой сказал брат.       Казалось, в этот момент он думал совсем о другом. Возможно и он увидел в траве сорочье перо, которое обронила наивная птица. Я посмотрел на больную луну. Как ни странно, сейчас она выглядела гораздо лучше. Я даже различил на ней зайца, толкущего снадобье бессмертия… А, нет. Это было лишь её отражение в луже вина, которое случайно выплеснул брат. Настоящая луна так и была отравлена нашими взглядами.       — Значит, даже бессмертные небожители не вправе самостоятельно распоряжаться своей судьбой? — наконец спросил я.       — Конечно, — ответил Юэ, снова делая щедрый глоток. — Им тоже нелегко. И люди, и боги, и звёзды, и эта тусклая луна — все они будут страдать, пока однажды солнце не встанет на западе и не дарует миру долгожданный конец.       В этот момент брат улыбнулся, будто думал о чём-то совершенно не касающемся нашего разговора. Он тряхнул головой, пытаясь избавиться от запутавшихся в волосах звёзд.              — Мы же с тобой оба подданные великой Хань, верно? — продолжил он. — Значит должны жить так, как заведено высокими императорскими указами, а не нашими неразумными желаниями. Разве не это наша главная обязанность?       Посмотрев в мне в глаза, он хотел сказать, «Мы же с тобой оба живём под одним небом, верно? Значит должны делать так, как заведено нашими сердцами, а не указами таких же глупых людей. Разве не это наша главная обязанность?».       И я понял его.       — Что люди, что бессмертные небожители, все одинаково закованы в кангу собственных предубеждений, — с той же улыбкой тихо произнёс Юэ.       Я тоже глотнул терпкого вина.

* * *

      Перед тем, как умер отец, я, будучи ещё совсем ребёнком, помнил лишь голос матери: «Его звезда вот-вот погаснет… Значит, на то воля неба».       Перед тем, как началось кровавое восстание, народ говорил: «Мандат неба выскальзывает из рук династии. Значит, на то воля Небес!»       Перед тем как умер брат, его пёс долго смотрел на звёзды. Видимо, он тоже услышал плачь Ткачихи.       Перед тем, как жёлтые повязки мятежников потонули в их же крови, три названных брата пировали в боевом лагере, выпивая вместе с вином лживое отражение недостижимых звёзд. Перед тем, как умер я, на краю моего мира, в землях царства Вэй я услышал тихий голос военачальника в белом даосском одеянии: «Звезда моя скоро погаснет. Значит, мне суждено умереть».

* * *

      Я никогда не подчинялся выдуманной воле звёзд. Никогда не верил пустому небу. Оно говорило мне, что брат умер, но это не так. Он просто ушёл, подвязав сломанную сливу мэй своей жёлтой повязкой. Я не помнил, каким был брат, не помнил его лица, не помнил его имени. Но я уверен, что однажды он ушёл навстречу своим несуществующим воспоминаниям. Настал тот день, когда птицы отчаяния соткали для него мост, ведущий к самому себе. И в отличии от глупых Ткачихи и Пастуха, мой брат не вернулся на свой берег небесной реки. Никогда.       ...Однажды я снова услышал плачь Ткачихи. На этот раз я расслышал и стенания Пастуха. Но прислушавшись внимательнее я понял, что это не плачь и не стенания. Вглядевшись в пустоту неба ещё глубже, я увидел, что нет никакой реки. Тогда я понял, куда ушёл брат. Собрав в траве рассыпанные звёзды, я построил из их сияния мост к собственным воспоминаниям.       Шел седьмой день седьмого месяца.

* * *

      Мать говорит, что Юэ умер. Луна думает, что Юэ умер. Вытоптанная воинами пшеница знает, что Юэ умер. И только та луна, что отражается в моей чарке с терпким вином, согласна с лживыми воспоминаниями маленького десятилетнего Цзина.       В тот день, когда я умер, под кровавым снегом зацвела сломанная слива мэй.