Свет Виндагнира

Луна восходит,

Озарив простор,

В реке сияя

Каждою волной.

И на циновках на моих

Узор

Отчетливо я вижу

В час ночной.

А где-то там,

За десять тысяч ли,

На родине,

Что не забыта мной, —

Уже цветы,

Наверно, расцвели

Под этой же

Спокойною луной.

(A Transparent Moon — HOYO-MIX)

      Крыша здания, расположенного на самом краю гавани, являлась идеальным местом для тех, кто хотел бы остаться вне внимания толпы. Две маленьких фигуры, кажущиеся на фоне еще светлого неба темными, а потому неузнанные, расположились там. Отсюда открывался дивный вид на блистающую огнями площадь и на главную пристань Ли Юэ — две самых важных точки для любого здешнего праздника. Атмосфера, огражденная высотой от происходящего внизу, была умиротворенной; вся суетность, приглушенная расстоянием, осталась где-то там, среди ярких улиц, выложенных брусчаткой, здесь же веяли теплые соленые ветра, вдалеке виднелся призрачный силуэт величавого каменного леса Гуюнь, а дальше, за ним, море сливалось с небом. Прекрасные виды и ощущение подступающего праздника омрачало тяжелое молчание Адепта.       Остаток пути от города Гуйли до самых первых крыш гавани был проделан по воздуху, Сяо без лишних слов подхватил богиню, и они исчезли в холодном потоке, появившись уже здесь, на черепичной крыше малахитового цвета. Это было прекрасно, то, как из водоворота размытых силуэтов вдруг резко расцвел целый город. Но богиня не заметила этого.       Умерла. Призрак. Девочка, что не помнит вкуса еды и с которой не играют другие дети. Ребенок, который никогда не повзрослеет. Настоящий мороз пробежал вдоль позвоночника, когда Тиа вспомнила, что Минчжу болтала и про своих родителей. На секунду показалось, что вокруг не хватает воздуха.       — Ее чаще звали малышкой Мин, — нарушил молчание Сяо. На лице его застыла восковая маска, но взгляд, которым он смотрел вдаль, был болезненный и острый. — Она и ее семья на какое-то время остановились в Ваншу. Ее родители были постоянно заняты и почти не смотрели за ней. Поэтому малышка Мин бегала по всем Тростниковым островам. Забредала невесть куда. Однажды она забежала слишком далеко, в пустынные части, и наткнулась на демона. Когда я… было уже поздно.       Голос замер, и Сяо низко опустил голову.       — Не помню, что случилось с ее родителями. Они… съехали. Я больше никогда их не видел. Это случилось пятьдесят… шестьдесят лет назад. А она так и осталась призраком, призраком двора Ваншу, — Адепт покачал головой. — Убивать демонов и защищать мир — мой долг. И он не должен касаться других.       — Даже Архонты не всемогущи, — Тиа, чье сердце сжали тиски сострадания, слегка тронула запястье Сяо, но охотник отдернул руку:       — Жизнь Якс посвящена сражениям. Даже если каждый из них обречен на страдание. Ничто не существует долго, кроме обязательства. А мое заключается в том, чтобы уничтожать зло. И защищать людей. Это единственная причина моего существования.       Тиа пождала губы. Ей стало больно оттого, что он… действительно верил в это? Он не видел жизни за пеленой долга, когда-то принятого, и не осознавал, что может жить вместе с ним, но не ради него. Тиа понимала, что сейчас говорить что-либо бесполезно. Все, что она могла сформулировать, ничего не значило. Чтобы продираться сквозь сумрак установок, сформировавшихся за долгие годы жизни — настолько долгие, что за такое время сменялись эпохи, — нужно нечто более весомое, чем слова. Поправив нефритовые палочки в прическе, Тианьши раскрыла свою сумку и достала оттуда термос с горячим чаем, сверток с миндальным тофу и коробочку с лунными пряниками — для себя. Она расстелила красную с золотым узором по кайме салфетку, расставила угощения и разлила чай в две пиалы, тоже прихваченные с собой. Одну из них она протянула Сяо. Тот обратил внимание и отрезал:       — Адепты не пьют чай.       — О, ты ошибаешься, еще как пьют. Моракса хлебом не корми, дай выпить пару чайников. Прошу тебя. Во имя богини.       Сяо хмыкнул и все-таки сдался. Словно действительно рискуя, он сделал небольшой глоток, немного подумал и выдал вердикт:       — Будто пью… траву.       — Не просто траву, — позабавилась Тианьши. — Они были выращены среди скалистых гор, вскормлены лучами щедрого солнца и собраны руками мастеров старинной чайной деревни. Затем их сушили долгое время, кропотливо, смешали с лепестками цинсинь и добавили цветок-сахарок, чтобы мы могли вот так сидеть и, когда захотим, откупорить и разлить по пиалам не чай, а кусочек целого мира. И, кстати, его так и называют — чай Адептов. Сяо сделал вторую, более смелую пробу.       — Люди странные. Но это… это сладко на вкус. Похоже на тот запах по весне, когда все цветет.       Тиа лишь молча улыбнулась в свою чашу, мысленно приписывая себе маленькую победу. Постепенно смеркалось. На западе тлела ярким красным полоса горизонта, а белоликая луна набирала силу, поднимаясь все выше и выше по небосклону. Архонт и Адепт восседали на скате крыши, мирно рассматривая окружающие пейзажи и празднество. До них долетали звуки эрху и лютень, смех, шумные веселые разговоры. Улицы гудели, как мондштадтская площадь в самый разгар дня, но всеобщее ликование приобретало мягкие оттенки и приносило в душу спокойствие.       Когда сумерки сгустились и всюду зажглись желтые фонари, внизу прямо под открытым небом устроили теневой театр. Вырезанные из бумаги фигурки тонкой работы отбрасывали тени на белое, натянутое на деревянной раме полотно, на котором под звуки флейт тени чудесным образом оживали. Толпа детей и взрослых увлеченно взирала на выступление. Тиа заметила, что Сяо тоже обратил внимание на происходящее.       — Что они делают?       — Это театр теней. Человек двигает марионетки — вон те маленькие бумажные фигурки, видишь? — и они отбрасывают тени на полотно. Движение теней складывается в сюжет, и получается история. Почти как спектакль, но с участием теней. Людям всегда очень нравится. Мне, кстати, тоже.       — Но это же просто тени, — жевал свой миндальный тофу Сяо.       — Да, но они движутся, видишь? Каждая фигурка появляется в свой назначенный момент, каким-то образом движется или что-то означает сама по себе, например, вот взошло солнце. А это стая птиц и стрела, пущенная из лука. Рассказчик и фантазия человека дорисовывают недостающие детали и приукрашивают, и получается целая история.       — И что за историю показывают сейчас? — Тиа пригляделась, потому что до сюда слова рассказчика не долетали:       — Это легенда о Черном и Белом драконе, ее часто показывают в Цюфэнь, — она взглянула на Сяо, но выражение лица того красноречиво намекало на то, что произнесенный набор слов мало что прояснил. Тиа ойкнула. Нужно быть готовой к тому, что Сяо совершенно не знает обычаев и традиций людей, которых он защищает. Тогда, отставив пряники и чай и усевшись поудобнее, девушка начала свой рассказ:       — Давным-давно жил на свете Лучник. Лук его и стрелы были золотыми, и не было в мире того, кто стреляет лучше, чем он. Была у Лучника жена, первая красавица, и жили они вместе в любви и согласии. Однажды десять солнечных воронов одновременно вышли на небосвод, и это привело к возникновению огромного пожара. Загорелись сады и деревни, мир запылал, как кострище. Тогда Лучник поднялся на высокую гору и, стреляя из своего лука, сбил девять воронов, оставив лишь одного сиять на небе. Пожар в тот же момент стих, а за эту услугу боги наградили Лучника эликсиром бессмертия. Снова он и его жена зажили в счастье и благополучии. В один из дней Лучник ушел на охоту, а жена осталась дома одна. Она отыскала спрятанный эликсир и, не зная, что это, из любопытства выпила его. Сразу же после этого тело ее стало легким и прозрачным, поднялось в воздух, и она улетела в небо. Она не могла вернуться обратно в свой дом. Жена Лучника хоть и обрела бессмертие, но тоска по мужу была так сильна, что не позволила ей остаться на небе среди других божеств, так что она, приняв облик Черного Дракона, направилась на Луну, которая находилась ближе всего к ее старому дому, и оттуда стала в одиночестве наблюдать за своим мужем. Лучник долго горевал об уходе жены и после смерти он вознесся на солнце в облике Белого Дракона. И два раза в год, один из которых приходится на пятнадцатый день восьмого месяца по лунному календарю — то есть сегодня, — Лучник и его жена наконец-то воссоединяются.       Лицо Сяо приняло невероятно серьезно выражение. Он молчал. Молчала богиня. Трещали цикады, шумела внизу ярмарочная площадь. Адепт аж перестал жевать миндальный тофу. Наконец, посмотрев на богиню в полном недоумении, он сказал:       — И люди так просто этому верят? Это же глупость. Они разве не знают, что на солнце и луне не живут драконы?       Тианьши не смогла сдержаться и расхохоталась. Она чуть не полетела с крыши, увидев хмурое лицо Адепта, и, вытерев слезы, ответила:       — Они знают, они все знают и про солнце, и про луну, но люди очень любят сказки. Красивые и правильные символы, в которые можно верить. Как подношения Адептам, только в этом случае люди делают подношения своим… хм… эмоциям и чувствам, наверное. В сказках и легендах всегда говорят о вымышленном, и люди наслаждаются историями, как можно наслаждаться миндальным тофу. Сказка о двух Драконах — это красивая легенда, которая приносит радость и надежду.       — Какое ребячество…       Однако, судя по его задумчивому виду, таинство, легкий, ненавязчивый флер человеческой магии все же оставили свой след. Тианьши поняла это по тому, как в итоге Сяо буквально завалил ее вопросами. Почему лук и стрелы были золотыми? Это ведь неудобно. Зачем жена решила выпить эликсир бессмертия? И еще тысяча других. Некоторые из вопросов были настолько в лоб, что богине буквально нечего было сказать — хотя, надо признаться, она получала удовольствие и была рада тому, что человеческая традиция вызвала интерес у Яксы, даже не смотря на то, что в конечном счете он назвал такие сложности сплошной морокой.       Архонт и Адепт ненадолго притихли, оставив вокруг себя уютную тишину. На улице было уже достаточно темно. На небе появились первые звезды, а в полосе воды отражалась дрожащая лунная дорога. С моря задул прохладный ветер. Скоро должны были прогреметь праздничные фейерверки.       — Почему они хотели встретиться?       Сяо повернул голову к Тианьши. Он вперился в нее желтыми глазами в ожидании, как человек, пытающийся постигнуть сложную, неподвластную ему тайну. Тиа внимательно взглянула в ответ. Ее лицо приняло светлое выражение мягкости.       — Полагаю, потому, что любили друг друга.       Сяо нахмурился и отвернулся обратно.       Разве он, двухтысячелетний Адепт, охотник на демонов, обязавшийся нести кармический долг до скончания времен в одиночку, — разве он знал, что такое любовь? Ответ на этот вопрос у притихшей Тианьши, к сожалению, был.

***

      Ясная, хрустальная ночь опустилась на Ли Юэ. Вокруг все было залито голубым светом, и в противовес ему гавань под жемчужной луной пылала оранжевым и золотым и была похожа на жаркий очаг. Прохладные воды моря подступали вплотную к городу, в котором горели фонари, и искрились бенгальские огни, и на трескучих кострах жарилась острая рыба. Огонь и вода сосуществовали рядом, в гармонии, и из их касания возникала жизнь. Когда-то миром правила вода. Но затем люди открыли огонь, и тогда появились фестивали.       Внизу народ уже начал скапливаться вдоль перил смотровых площадок и на пристанях, а на воде стояло бесчисленное множество лодок и небольших корабликов с опущенными парусами. Все они были полны людей. Толпы гудели, дети, вскакивающие на перила, так и норовили вывалиться за них; у многих туристов были в руках фонтейнские фотоаппараты. И совершенно повсюду белели охапки цветов цинсинь. Фейерверк всегда запускали с главной пристани, над морем, но только после того, как по обычаю по воде пускали белоснежные цветы — символ почтения, выраженный лунной богине.       Это было удивительное зрелище. В один момент сотни букетов, венков и бутонов собирались вместе в большое белое облако вдоль линии берега, как кромка из воздушной морской пены, и дальше это белое облако расплывалось по бархатной искрящейся поверхности воды, как сонмы разлетевшихся горящих светлячков. Из-за их количества темнота ненадолго уступала, а море становилось небом, усыпанным звездами. Тианьши затаила дыхание, чувствуя поступающее к сердцу восхищение.       — Никогда не понимал людское стремление делать подобные вещи, — Сяо немного помолчал и затем добавил: — Но это выглядит красиво. Я заметил, люди очень ценят красоту, — древний Адепт задумчиво мазнул взглядом по далекой отмели Яогуан, очертаниям Гуюнь и взглянул на луну. — Цюфэнь никогда не был похож на другие праздники. В его ночь так… спокойно.       — Спокойно?       — В день равноденствия наступает время священного перемирия. Тогда духи могут свободно появляться среди живых, а демоны не высовываются наружу.       — А я и не знала. А в другие фестивали? Что происходит во время них?       Сяо тяжело вздохнул:       — Обычно в праздничную ночь спящие Архонты пробуждаются. Они выплескивают остатки своего гнева и мощи. Их раззадоривает традиция людей. Особенно в праздник морских фонарей, когда память о минувших битвах оживает, — он все так же смотрел на белый небесный лик, но мысленно словно был где-то не здесь, где-то далеко-далеко отсюда. — Ночь полнится страданиями павших. Но они не смеют коснуться мира Ли Юэ. Мой долг защищать покой людей. И тогда они зажигают фонари, которые озаряют море и небо.       — Неужели ты сражаешься всю ночь?       — Этой битве не будет конца. Но в праздничную ночь демоны особенно свирепы.       — И так было всегда?       — Так будет до конца моих дней. Мой конец расторгнет договор и передаст его в руки смерти. Только тогда. Но были времена, когда я… — Сяо тряхнул головой. — Неважно.       Тиа поняла, что никогда не задумывалась о прошлом Сяо. Свое она не помнила — собственно, весь ее нынешний путь состоял из попыток пролить свет на давние события, — но каким оно было у древнего охотника? Всегда ли он был таким? И какую же тяжесть он взял с собой из канувших в забытие времен, чтобы помнить их?       Но все же он их помнил.       — Прошлое определяет то, кем мы являемся, — прошептала Тиа.       Разве могла она быть полноценной собой, даже не зная своих истоков?       Вдалеке Драконий Хребет отчетливо проглядывался под лунным светом. Его силуэт был очерчен голубоватым сиянием и окутан вечно царствующей над ним вьюгой. Призрачный, безмолвный, он, кладезь тайн, словно насмехался — вот они, ответы, только протяни руку, если осмелишься открыть ящик с людскими бедствиями. Было ощущение, что пугающий мир хранил те секреты, о которых Тианьши совсем не хотела знать. Ей было бы страшно возвращаться туда. Она снова вспомнила фразу из письма.       — Я думаю, мы можем попробовать еще раз.       Тианьши оторвалась от созерцания и уставилась на Адепта, не веря своим ушам.       — Я не считаю, что прошлое приносит успокоение. Но если ты все еще хочешь, чтобы я провел тебя по твоим снам, я согласен попробовать снова.       Тиа смотрела на охотника широко раскрытыми глазами. Сначала она подумала, что ей почудилось, что фантазию навеяло видение, но, видя совершенно серьезное лицо охотника, богиня не сдержала возгласа. Это было взаправду! Все мечты, умершие в ней, разом ожили и запели блаженным хором семерых Архонтов, надежда расцвела огненными цветами, луна вдруг показалась ярче, чем прежде, мир завертелся снова, как магический вихрь, и где-то там далеко запульсировало вдруг ожидающее за пределами памяти прошлое. Усмешка Хребта отступила куда-то в темноту.       — Правда? То есть… ты действительно готов на это?       — Да. Но при одном условии. Если ты почувствуешь влияние кармы, с которым тебе не по силам справиться, ты должна будешь прекратить. В тот же момент. Если наступит час, когда ты впадешь во тьму, то придется мне…       Сяо не договорил, но Тианьши все поняла без слов. Она кивала твердо, как болванчик, мысленно скрестив пальцы: фраза Моракса все еще звучала в ней. Предложение Адепта было подобно рассвету, полному надежды, или дуновению свежего ветра в замурованной породой шахте, было бы так глупо отказаться от хрупкого шанса все изменить. У нетерпеливой Тианьши зачесались руки:       — Мы можем сделать это сегодня?       Сяо при виде взбудораженной богини усмехнулся.       — Вполне. Но сначала я бы хотел посмотреть на фейерверки.