Вечером, за поворотом

Это происходит вечером, за тем самым поворотом возле фонаря. Дрим всегда останавливается там и недолго думает, глядя на медленно опадающие листья печальных деревьев. Они постепенно сбрасывают тяжёлых нахлебников, сгибают тонкие ветви почти до земли и иногда цепляются за его капюшон, цепкими лапами по ткани. А он стоит, смотрит и пытается привести мысли в порядок. Разграничить их на важные и не очень, на глупые и интересные, на хлам или те самые, заставляющие сердце трепетать при одном призрачном упоминании. Тонкое, необъяснимое чувство. Что-то на душе подожгли и оставили спокойно потрескивать в стопке серьёзных, сильных дубовых дров его костяных рёбер. Лучшая клетка, лучший камин. Вроде бы внешне такой серьёзный, а внутри немного, но искрится. Немного улыбается и счастливо шипит: они сегодня встретятся. Встречаются каждые выходные. Каждый субботний вечер, на лавочке, которую не видно за поворотом. На лавочке, которую не видно за поворотом, потому что так уж повелось. Так было решено однажды и превратилось в теплую, вечную закономерность, которая больше не несет в себе никакого смысла. Поэтому, после школы, когда есть время, они встречаются на лавочке. Именно на дальней, чтобы можно было если что быстренько слинять и затушить улики своего пребывания приглушённым смехом и искрами в глазах. Тихими, нежными разговорами сквозь сжатые губы. Призрак общения. Они странно гуляют. Даже не гуляют больше. Просто сидят и разговаривают. Просто обсуждают, спорят, делятся странными эмоциями и шутят о какой-то странной незамысловатой фигне. На большее не хватает фантазии. Пытаются «задвигать» за великие философские истины и сочинять собственные. Думать о взрослых вещах, вертя в руках не зажжённые сигареты и холодные, совсем не согревающие перчатки. Осень. Дрим часто вот так стоит под фонарем и собирает мысли в кучу. Одёргивает куртку, поправляет перчатки и пытается не волноваться. Чешет голову, на всякий случай сморкается в носовой платок. Снова пытается не волноваться. Но волнуется. Странно, нервно; ещё раз поправляет куртку, одёргивает перчатки и для вида суёт руки в карманы — типа крутой. Вообще всегда «типа». Типа не холодно, типа не заболел, типа ходил на дополнительные, типа готов ко вступительным, типа не стоит каждый раз перед фонарем по несколько минут, приводя себя в порядок. Даже не задумываясь о том, что с дальней лавочки он очень хорошо просматривается. Как на ладони. Как на холодной, почти ледяной ладони Джорджа, который всегда ворчит, что ему холодно. Но так и не покупает себе варежки. Наконец, он решается. Ещё раз оглядывает свой убогий прикид, шмыгает носом и делает шаг от фонаря в сторону лавки, резко поворачивая за угол дома — Джордж уже его ждет. Спокойно сидит, пиная ногами какие-то камни на протоптанной дорожке: к лавочкам не прокладывали асфальт. Это даже не их двор. Просто средний, спокойный лондонский переулочек в квартале от их района. Просто вот так повелось. Просто протоптанная, многолетняя закономерность, не имеющая никакого практического смысла. Но спокойная. Фонарная, теплая, а теперь красочно-осенняя, подкрепленная капюшоном и перчатками в карманах. Чуть завидев его, Джордж резво оживляется и энергично трясет рукой, размахивая из стороны в сторону в качестве приветствия. Совсем без стеснения. Дрим еле сдерживает улыбку и с серьёзным видом продолжает большими шагами направляться в сторону лавочки, нервно теребя в кармане кусочек какого-то листика. Мелькает мысль вернуться к фонарю. Поправить куртку еще раз, отряхнуться и на всякий случай прокашляться. Смотреть на листья, медленно опадающие листья, и еще раз попытаться собрать мысли в одну кучу. — Привет, — все же выдыхает Дрим, замирая напротив расслабленного друга. Он свободно развалился на лавочке, распластал цветастый шарф за спиной, позволяя шерстяным узорам спускаться почти до серой, землистой травы. Почти формируя осеннюю, колючую лестницу к кудрям. — Привет, — улыбается Джордж. И вот так всегда. Столько лет, каждый раз — спокойное, нежное приветствие, от которого скребёт под рёбрами. Так аккуратненько, что ли. Поджигают и бросают спичку в камин: как же Джордж тепло улыбается. Широко, иногда прищуриваясь и слишком сильно жмурясь, будто бы смотрит. На солнце. Создаётся ощущение, что он всегда рад тебя видеть. — Как дела в школе? — учтиво спрашивает шатен, заканчивая пинать камни и похлопывая два раза по скамейке, мол, садись. Дрим тут же плюхается рядом и прикрывает глаза. Невольно вспоминается фонарь, угол дома и желтые, медленно опадающие листья величественных деревьев. — Нормально, — пожимает плечами. Джордж больше с ним не учится. В его школе, в смысле. Закончил ее пару лет назад и поступил в университет на какую-то серьезную техническую специальность, чтобы родители не давили на него возможным сомнительным будущим. Вроде и вырос, а на деле такой же ребёнок. С теми же проблемами, с теми же страхами и переживаниями — Дрим знает его наизусть. Каждую мелочь, каждую смазанную деталь — прямо как дорога к этой лавочке. Любой корень дерева, небольшой валун или цветная стекляшка — опишет каждую. Вспомнит, выделит им место у себя в памяти или в тёплом, почти серьезном камине. Чтобы потрескивало и шипело. Приятно так. Потому что на лавочке, почти возле фонаря. Который каждый раз останавливает его ноги, заставляет замирать мысли и поправлять съехавшую набок шапку — уже для приличия. — А у тебя как? — спрашивает Дрим, поджимая губы. — Сессию вот сдал, — снова улыбается Джордж и тыкает его в плечо, заставляя открыть глаза. — Не спи. — Не сплю, — зевает и получает ещё один толчок. — Да не сплю, отстань. В последнее время им больше нечего обсудить. Последние выходные так было. И ещё другие. И ещё выходные до этого. Дрим все дольше и дольше замирал подле фонаря, не решаясь сделать шаг вперёд. Волнуясь, что снова не найдёт нужных слов и будет тягостно молчать, наблюдая за опадающей листвой. Сначала зелёные, потом желтые, а теперь желто-оранжевые листья. Яркие и почти мертвые. Почти сухие и коричневые, рассыпающиеся в темную труху. Есть люди, с которыми и молчать приятно. И даже нет чувства, что нужно обязательно что-то говорить. Чем-то делиться, рассказывать любимые истории или шутки: можно просто быть рядом и все будет хорошо. И… с Джорджем так можно. Конечно, с ним можно что угодно. И гулять, как с другими ребятами. И просить его купить сигарет и пива. И ещё кучу всего можно, но молчать с ним, это… Это очень ветрено. Волнительно. Иногда Дрим думает, что в этой осенней, лиственной тишине, он начнёт вытаскивать поленья из своего камина. Потихоньку, по одному, пока не достанет самые тёплые и трещащие, чтобы Джордж мог согреть свои холодные руки. Чтобы он услышал все его секреты, заполняющие уличную, фонарную безмятежность. Прохладу, медленно переходящую в декабрьские заморозки. Молчание на грани чего-то большего. — Ладно, — соглашается Джордж, и они снова молчат. Хотя Дриму очень хочется что-то такое сморозить. Что-то такое удивительное и крутое, почти детское. Может быть веселое, может быть немного грустное — впечатляющий поворот сюжета. Температура выше 20 градусов в середине осени. Чтобы это сохранилось, запомнилось и заняло место в морозильной камере Джорджа — ожидая лучших времен, когда он захочет достать и вспомнить. Вложить в воспоминание смысл даже на бессмысленной лавке. — О чем ты думаешь? — тихо спрашивает Дрим. — Не знаю, — почти сразу отвечает шатен, вяло пожимая плечами, — ничего в голову особо не приходит. Просто сижу. Ночью, когда Дрим от скуки пялится на белый потолок, ему кажется, что так будет всегда. Что последние выходные — это не временно. Это не из-за экзаменов, не из-за учебы или времени года, нет. Просто их разговоры изжили себя. Просто тёплые, почти взрослые диалоги больше не для них. Нечего обсуждать. Нечего предлагать. Не о чем даже молчать. И это… по-осеннему грустно. По осеннему, трепетно пугающе, словно почти сорвавшиеся с веток рыжие, красные листья. Яркие, в агонии, они цепляются за деревья, выжимая последние соки из односторонних взаимоотношений, с каждым порывом ветра разжимая холодеющие пальцы. Отчаянно дрожа, в конце концов молча принимая свою судьбу, позволяя самым сильным порывам срывать, хлестать и уносить в морозную, мертвую безмятежность. Молча пытаясь смириться, что на их месте вырастут новые. И все по кругу. Все по кругу, до земли, до первого снега, до новых почек, летнего жара и- До следующей осени. — Ты много с кем из одногруппников общаешься? — вскользь замечает Дрим и смотрит себе под ноги. На камни, которые по-детски пинал Джордж, на разноцветное стекло, на пшено для птиц и пожухлую, серую траву под лавочкой, куда не добирались людские шаги. Еще не втоптали в грязь. — Да нет, не особо. — Понятно. Бывает очень тяжко. Прямо даже по-зимнему тяжко. Прохладно, сильным морозным ветром по его поленьям — кажется, что они затухают. Кажется, что он сам сует их в дальний ящик и присыпает снегом, оставляя лишь тлеть. Дожидаясь тёплой, красивой весны, которая может и не наступить. Бывает ещё страшно, что его заменят. Импульсивного, летнего подростка с пляжным ветром в голове и песком под ногами — тащит с собой горячие, августовские воспоминания. Трепетные, мимолетные прикосновения, разговоры под Луной и долгие, мягкие взгляды, которые ничего не значат. Лишь на словах. На самом деле они тоже трещат в его камине. И греют, греют. Пока настоящие морозят и морозят. Холодно молчат и чуть-чуть расстраивают. — А ты? — тихо спрашивает Джордж. — И я, — так же тихо отвечает Дрим. И снова молчат. Снова он теряется в зимних, холодных догадках, совсем как чьи-то ладони. Совсем как его унылые, депрессивные мысли по вечерам, наполненные студенческой ленью и осенней тоской. Чем-то таким почти понятным, но ещё не совсем. На еле различимых контрастах. Полупрозрачных, как первый лёд тонкой пленкой на лужах. «Я скучаю» — иногда хочется сказать. Приобнять, неловко прижать к себе и покоситься на фонарь, который почти за поворотом. Ещё хочется наговорить глупостей. Сентиментальных, выходящих за рамки из разговоров, их отношений и тепла чужих рук. На самом деле, Джорджа хочется согреть. Просто быть рядом и научиться спокойно молчать. А на сердце трещит. На сердце захлебывается маленький, но пылающий огонёк, поджигающий все серьёзные дубовые поленья, пока Дрим поправляется возле фонарного столба. И думает. Думает. Даже не догадываясь, что виден как на ладони. И мысли эти все, и бесконечные нервные одергивания. Ветрено-осенние. Летне-безмятежные. Весенне-романтичные. И зимние. Холодные, как его ладони. Он быстро вырос. Ну, ему так показалось. Что он как-то даже возмужал, повзрослел, стал выше и совсем уже другим. Не то чтобы восемнадцать лет что-то меняют. Не то чтобы Джордж станет смотреть на него по-другому. Не то чтобы он станет всерьёз слушать его подростковый, почти детский летний лепет, все ещё наполненный ракушками и морем, которое скоро замерзнет. Воспоминаниями, которые давно тлеют в камине. Клятвами, сказанными в порыве алкоголя и земного круговорота вокруг. Пьяных вертолетов, искр в груди и мутных, тоже пьяных глаз напротив. Холодных, все ещё холодных рук: «мне завтра на работу» И грустных, но отчего-то очень коротких и неловких прощаний на лавочке. Даже после восемнадцатилетия. Даже до. Даже всегда. Даже без смысла. Прощаться — это тяжело. Никогда нельзя с уверенностью сказать, что снова увидишься. Что сможешь познакомиться с тем же человеком, только через несколько дней. Не сможешь. Это будет новая, совсем другая его версия. Вроде бы такая же, но повзрослевшая хотя бы на день. С новыми веснушками, с новыми историями, но почему-то такими же холодными руками. Дрим не хочет с ним прощаться. Не хочет отпускать летние, горячие дни, наполненные чем-то таким родным, таким интимным- У них такого никогда не было. Никогда раньше такого не было. Ему впервые в жизни показалось, что Джордж тоже… что он тоже горит. Что у него там, за мутными глазами и ледяными руками, что-то такое греется. Что-то так тихонько и неуверенно искрится, плавится, сияет и пульсирует. И бьетсябьетсябьется, почти теплое. Что это все — не пьянь. Не лето, не обстановка, а что-то настолько же яркое, как его камин. Дрим не хочет. Но с каждым днём ему кажется, что нужно. Стоя возле фонаря за поворотом, дома на кровати, за партой в школе и даже сейчас, на лавке с Джорджем. С холодными руками и мутными, грустными глазами. Он вообще часто говорил, что нет ничего постоянного. Ничего вечного, ничегоничего совсем. Костёр — погаснет. Пожар — затухнет. Свеча — фитиль сгорит. Закончится. Померкнет, оставляя восковую и грустную лужу. А Дрим… Дрим трясётся. Дрим всеми руками держится за свой искрящийся, сияющий камин и не знает, что с ним делать. Потому что, если нет ничего вечного, если нет ничего постоянного, если нет ничегоничего такого… То он тоже должен потухнуть. Должен лишь тлеть, изредка напоминая о былом пламени. А он горит. Он полыхает и в сотый раз поправляется под фонарем, вытряхивая листья из капюшона. Выворачивая ткань вверх дном, пытаясь поставить мысли на законные места. — Как думаешь… — начинает Джордж, и словно читает его. — Мы не потеряемся? — Что ты имеешь в виду? — переспрашивает Дрим, слегка хмурясь. — Потеряемся? — Ну, да. Утонем в школьной, студенческой рутине. Экзаменах, новых знакомствах. Ярких, сочных эмоциях без страшных пауз. Все такое. — И в итоге потеряемся. Знаешь, в какой-то момент ты просто решишь не приходить. Подумаешь, что можно пропустить один день, потратив на что-то другое. На что угодно, даже безумно важное. — Или я решу, — Джорджа снова пинает камень, — что с одного раза ничего не будет. Типа, ну… Черт, — руки лезут поправлять цветастый шарф. — Нет ничего постоянного, помнишь? Друзья приходят, друзья уходят, время идет, годы идут. Ты уже заканчиваешь школу, — он на мгновение поворачивается и криво усмехается. — Все меняется. Непостоянность, изменчивость — норма. — Столько лет прошло, а мы все на этой лавке, — Джордж открыто смеется. — Каждые выходные. Ты по пять минут задерживаешься возле того фонаря и думаешь, что я тебя не вижу. С серьезной миной подходишь, садишься рядом, и мы… Мы просто разговариваем. Каждые выходные. Столько лет. — А сейчас мы молчим. Это как, ну, — шатен поднимает глаза на темнеющее небо, — если… — Если ты говоришь что-то снова и снова, то оно теряет свой смысл. Любая фраза, любой алгоритм, любое нравоучение — бах! — Джордж картинно взмахивает руками. — Это все больше ничего не значит. — Почему? Пробегается взглядом по вечерней, спокойной улице. Медленные, спокойные листья. Тихие, спокойные камни. Яркий, шерстяной и спокойный шарф. Спокойствие в воздухе, на почти ночных ладонях. — Потому что ты все это уже слышал. Ты все это уже знаешь, ты выучил эти фразы, эти алгоритмы, советы. Ты свыкся с ними настолько, что они в тебе ничего не дергают. Ты не дрожишь от них, внутри нету трепета, удивления — ну как же так? Неужели это все так работает? — Оказывается, именно так и работает. Оказывается, ты слишком хорошо это знаешь, чтобы восхищаться. Дрим опускает глаза: — Ты не прав. — Почему? — Просто. Можно… Можно знать людей, родную улицу, фразы своих близких, да даже любимый фильм можно выучить вплоть до пауз. Книгу можно перечитать столько раз, что запомнишь каждую запятую, каждую реплику — они влезут к тебе в память, засядут там и сформируют алгоритм того, что было тебе дорого. Что когда-то тебя восхищало. — И… Если ты по-настоящему это любил, если ты по-настоящему этим жил, в тебе горела привязанность… — Дрим сжимает в руках перчатки. — Джордж, ты никогда не скажешь, что это ничего не значит. Что в этом нет смысла. Что это все — пустые, никчемные слова, даже спустя года. Даже если их будут произносить сотни, тысячи раз в день. Даже если мы станем молчать дни напролет. — Потому что тут дело даже не том, что говорят. Не в том, как говорят. И совсем даже не в том, зачем. — А кто. И для кого. — Я не могу этого принять, — бормочет Джордж, — ничто не может быть вечным. Все забывается, даже эмоции. Даже искристое, яркое восхищение — дело времени, когда оно погаснет. Смоется более яркими или тяжелыми воспоминаниями. Увесистыми цитатами, разочарованиями. Даже мы, — он вздыхает, — даже мы молчим. — Наверное, ты просто никогда ничем не горел, — вздыхает Дрим. — Наверное, меня просто не поджигали, — хмыкает в ответ Джордж. И снова молчат. Снова тянуще, нервно молчат, пока Дрим что-то ищет у себя в карманах, пытаясь нащупать фитиль разговора. И поджечь. — Нет, ну ты посмотри с другой стороны. Если я — бенгальский огонь. Спокойный, уравновешенный. Ко мне поднесли спичку — я вспыхнул! Я загорелся — да! Я сверкаю, радую людей, свечусь эмоциями. Даже если меня не затушат в снегу… Рано или поздно я потухну сам. Превращусь в горстку счастливого, серого пепла, который больше не сможет засиять так снова. — Или я — свеча. Я горю чуть дольше, чуть спокойнее, от эмоций даже плачу восковыми слезами и расстраиваю мотыльков, — Дрим хмыкает, продолжая слушать, — но рано или поздно мой фитиль закончится. Больше нечему будет гореть. Останется горячая, грустная лужа, которая со временем застынет в странную маслянистую кляксу. — Или вообще по-другому. Спичка. Теперь я — самая обычная, маленькая спичка. Энтузиазм меньше минуты, прежде чем тело сожмется в короткий, черный уголек и полетит в мусорку. — Я горел? Да. Мне было хорошо? Бесспорно. Но… Я погас, как и все остальное. Нет вечного двигателя, нет бесконечного фитилька, бенгальский огонь не будет гореть до следующего рождества — рано или поздно он потухнет. — Ты пытаешься задавить меня реализмом, — улыбается Дрим. — Зачем? — Не понимаю, что ты имеешь в виду под «задавить». — Зачем ты так яро со мной споришь? Что ты пытаешься отрицать? Что чувства — это не пожар? Что слова, советы, все то, что тебя окружает — не способно тебя поджечь? Зажечь энтузиазм на расплавленной куче? Восстановить черный, маленький уголек в мусорке? Дрим почти открыто смеется и кусает губы. Потому что кажется, что спорит с айсбергом. С ледяным, морозным айсбергом. С холодными, не тающими руками и непоколебимыми, хладнокровными убеждениями сквозь года. Сквозь бессмысленные, укоренившиеся лавочки и молчание почти под фонарем. — Как ты думаешь, если я… — Дрим осекается и поднимает голову на одинокий, теплый фонарь на краю улицы. Этим вечером, прошлым вечером, неделю назад, месяц назад и даже полгода — он так и стоял там. Бывало, перегорал. Лампочки меняли, вставляли новые. Чинили битые стекла, протирали пыль. Отмывали стремные надписи, приклеивали и отклеивали новые наклейки — а он все там. Стоит. Вечером, за поворотом. Светит в чье-то окно, приветливо улыбаясь особенно темными ночами. — Если я поцелую тебя сейчас, — он поворачивается к Джорджу, — в тебе что-нибудь загорится? А если я поцелую тебя еще раз? И еще раз? И буду целовать тебя каждый день, Джордж? Каждый раз, вечером, за тем поворотом. Думаешь, это потеряет свой смысл? Думаешь, это не заставит тебя зажечься? Думаешь, это смоется чем-то другим? — Думаешь, если я на самом деле сделаю это прямо сейчас… Ты когда-нибудь сможешь это забыть? Что сегодня вечером, на этой самой лавке, почти что вон за тем поворотом, я поцеловал тебя. И обещал сделать это снова. Завтра. Послезавтра. Послепослезавтра. Через неделю. Через месяц. Каждый день. — Каждый день, пока ты будешь считать удары собственного сердца. И сгорать. Медленно, вечность, потому что все работает не так, как тебе этого хочется. Не так логично, как ты себе представляешь. Потому что люди — они не фейерверки. Не свечи, не спички и не бенгальские огни. Даже не пытайся это сравнивать и говорить о непостоянстве. — Потому что мы — ярче. Мы настолько ярче, что ты действительно не сможешь этого понять. — Но… Может быть ты хочешь? — Что «хочу»? — хрипит Джордж. — Попробовать, — Дрим наклоняет голову, — почувствовать, знаешь? Попробовать разбить свои пессимистичные убеждения. Увидеть людское пламя. Вечный, не затухающий огонь. Неподвластный молчанию, непогоде или выходным порознь, сквозь новые знакомства и насыщенную жизнь. — Я… — шатен странно хмурится. — Я не знаю. Я правда не знаю, я не совсем понимаю… — начинает он, и цветастый шарф на нем дергается. — Что ты пытаешься мне сказать? Вечером, за тем поворотом, на улице загорается старомодный фонарь. И тем же вечером, на лавочке возле поворота, Дрим берет его за руку. Призрачно, тонко пробегается пальцами по костяшкам. Рисует небольшой, нежный рисунок, невидимую татуировку. Немой, пылающий вопрос: «чувствуешь?» И Джордж, кажется, чувствует. Дергается всем телом, грудь дрожит и из горла вылетает что-то похожее на сиплый вздох: — Что ты делаешь? — шепчет он, не решаясь оторвать взгляд от нерешительного, вечернего прикосновения, тлеющим трепетом по коже. — А на что это похоже? — так же тихо спрашивает Дрим, наклоняясь ближе. Почти вплотную, почти лицом к лицу, дыханием к шее, — Тебе это что-нибудь напоминает? — рука медленно сжимается вокруг его ладони, — Хоть что-нибудь? И в собственном, разгорающемся камине, все трещит. Каждое полено, каждое летнее, каждое весеннее воспоминание. Молчаливое, громкое, яркое и совсем бледное — только достань. Старые и новые фотографии в его альбоме. Забытые и любимые воспоминания. Огонь, который не затушишь пропущенной встречей, потому что он горит внутри. Он жжет, прожигает, давит на сердце и плавит его до мяса. Прожигает дыру, прожигает ребра и позволяет взять в руки. Вспомнить бессмысленные, спокойные встречи и еще раз в них влюбиться. В эту привычную, хорошую постоянность. В голос, в рассказы, в неудачные советы и пьяные секреты. В холодные, всегда холодные руки и вечный пессимизм. В увековеченную, зимнюю и ледяную скрижаль «он не видит тебя иначе». Не видит огня, режущего сердце. Не видит любви, стекающей по губам и обжигающей язык. Не видит, не чувствует, не понимает и пытается найти непостоянность. Пытается найти, положить этому конец, залить водой и услышать отчаянное, посмертное шипение. — Посмотри на меня, — шепчет Дрим, и сжимает его ладонь, — Джордж, посмотри на меня. — Зачем? — и голос дрожит. Голос почти, почти искрится. Наклоняется совсем близко. Тактактак близко, что его дыхание совершенно перехватывает и застревает в горле: один выдох, и улица подорвётся к чертям собачьим. Вытеснит слабости, странную и искрящуюся нервозность; слишком близко. Словно Дрим способен его зажечь. — Чиркаю спичкой, — улыбается возле самого уха и невесомо касается мочки. — Может быть, я поднесу ее к фитилю, — рука ползет выше, дразнящим трепетом по предплечью до локтя, горячими пальцами под куртку. — Конечно, если ты хочешь вспыхнуть. Только если ты хочешь, Джордж. — Я не знаю, — голос дрожит, — я не понимаю… — Хочешь почувствовать? Хочешь понять, что это такое — постоянство? Что такое- он осекается и прижимается к его лбу. Щекочет светлыми волосами, искрящими на концах, нежно мажет по носу и почти обливает бензином. Дрим шепчет в самые губы: — Хочешь, я поцелую тебя? На самом деле, Джордж. По-настоящему. Хочешь, я подожгу тебя? Хочешь? — вторая рука сжимает подбородок. — Потому что спичка догорает. И собственные щеки горят. Внутренне пламя прожигает ладони, перебирается на холодный, тоже холодный подбородок, лижет губы и Джордж тихо вздыхает, нерешительно поднимая глаза: — Ты так на меня смотришь… — Верно. — Почему? — шепчет он, и Дрим еще сильнее сжимает его дрожащий локоть, слегка царапая кожу ногтями. Принося легкий, но обжигающий дискомфорт. Почти до мурашек. До искр. — Потому что ты меня когда-то поджег. И я до сих пор горю. — Я тоже так хочу, — перебивает Джордж, и в его мутных, темных глазах что-то вспыхивает. Отдаленное, почти ясное понимание. Мигает трепетной, яркой искрой на грани чего-то взрывоопасного; Дрим подавляет что-то в груди, на мгновение закрывая глаза. Отстраняется и тяжело упирается головой ему в плечо. Смешивается с цветастым, ярким шерстяным шарфом, падает в осеннее зазеркалье сквозь вечер, поворот, лавку и фонарь. Сквозь обжигающе холодного Джорджа, сквозь пылающий костер внутри, сквозь рутинное постоянство и дрожащие коленки. — Боже, — шепчет он. — Боже, ты серьезно? — рука отпускает подбородок и плавно опускается к плечу. Мажет по мягкой ткани, по осеннему шарфу и слегка касается каштановых кудрей, искрой по позвоночнику. — Ты хочешь увидеть? — Я, — Джордж медленно сжимает его теплую руку в рукаве и второй тянется к шее, заставляя приподняться. Холодные пальцы проезжаются по нервам, тянут и рисуют, кончиками до разряда и замыкания, до летнего и пьяного песка под ногами и забытых, ничего не значащих клятв; Дрим поднимает голову, — Я хочу почувствовать, — шепчет Джордж и целует. Резко, отчаянно и так ярко, так ГоРячо, что зубы сводит. Губы почти плавятся, почти умирают от контрастов — холодные, ледяные ладони на руках, на шее, потом в волосах и на щеках, ногтями по сердцу. И горячие, обжигающие губы, с горьким языком — так и не бросил курить. Голова кружится, разряд чего-то больше чем привычная постоянность пробегает по коже и замирает на сердце; руки дрожат. Искрящиеся, трепещущие ладони хватаются за привычную, постоянную, бессмысленную лавку и цепляются за нее до кривых пальцев. Контрастами, осенними, летними, весенними, зимними контрастами. Вокруг — холодная, постоянная спокойная безмятежность. Вокруг — вечер, обычный вечер за поворотами или без, с фонарем или в темноте. Холод, ветер, медленные листья при смерти. А напротив — горячий, очень горячий он, с горьким никотиновым привкусом на губах, искрами в глазах и нежностью на пальцах: — Я так много чувствую, что ты не можешь себе представить, — улыбается Джордж, медленно отстраняясь и целуя его в уголок губ. — Постоянно. Во время наших непостоянных и молчаливых выходных. — Знаешь… — тихо начинает он и почему-то сжимает его ладонь еще сильнее, когда нащупывает ее на холодном дереве скамейки. И Дрим на самом деле не может себе представить, о чем он его сейчас спросит. Что он может предложить, на какую авантюру они пойдут. Может быть, обсудят очередную пустую новость. Дадут друг другу дрожащие, запоминающиеся советы, чтобы на всю жизнь. А может быть… Иногда достаточно одной искры. Одной ошибки, чтобы случилось короткое замыкание. Одной спички, чтобы поджечь сарай. Одного подросткового импульсивного поступка, который немногие захотят пронести через всю свою жизнь. Чтобы действительно запомнить. Чтобы унести туда, где никто больше не достанет — в долгосрочную, нежную память о самых счастливых, горячих моментах своей юности. Чтобы повторять снова и снова. Чтобы заточить восхищение навечно. — Знаешь… — перебивает Дрим, пытаясь отдышаться. На мгновение закрывает глаза и пытается усмирить огонь в груди. Осознать произошедшее. Успокоить постоянные, незатухающие чувства и сформулировать четкую, не фонарную мысль вечером, за поворотом. Наверное, почти. — Я думаю, что влюблен в тебя, — шепчет он и прошибает новой волной волнения. Новой, лавовой волной. Спичка в бензобаке. — А завтра? Ты будешь любить меня? — почему-то спрашивает шатен и так бенгальски улыбается, что опасно искрит на душе. Так привычно улыбается, словно смотрит на Солнце. — И завтра, — выдыхает Дрим. — И послезавтра? — И послепослезавтра, Джордж. — Надеюсь, у тебя много спичек, — шутит шатен, устраиваясь поудобнее и устремляя мутный взгляд на пыльный, темный сквер в осенних, влажных тонах. На фонарную, вечернюю осень в привычной, холодной погоде. Медленных, танцующих и умирающих листьях. А Дрим улыбается и еще сильнее сжимает его теплую ладонь в своей, огненной. Заключая их руки в постоянный, но немного непривычный горячий союз, — Я обязательно куплю зажигалку.