На качелях

…Пахну как боязнь смотреть тебе в глаза,

Как много лет искать слова, но так и не сказать.

Пахну оголённым проводом, паникой без повода…

Монеточка — Селфхарм

***

Сам себе удивляюсь — сплю всю ночь. Стоит только затылку коснуться сбитой подушки, меня вырубает. Мозг как будто говорит: «Извини, чувак, я пас». Не знаю, к какой паре проснулся бы вообще, если бы в меня не прилетела моя же шапка, нагло брошенная на стуле у Игоря. У Игоря, которого встречаю, кое-как продрав глаза и нацепив что потеплее, уже через десять минут в привычном месте — курилке за углом универа. Вот только кроме Игоря ничего, точнее, никого привычного там не обнаруживается. Игорь делает вид, как будто так и должно быть. Только мы вдвоем тут стоим каждое утро, кроме четверга. Я решаю подыграть, когда он говорит, что зажигалку забыл, вместо того, чтобы съязвить, что у него её и не было никогда. И вообще, что покурить он сюда приходит только ради Лёни, а одного я его с сигами никогда не видел. Решаю подыграть, потому что на что-то такое откровенное сил нет, но, похлопав себя по карманам, понимаю одну вещь. И её же озвучиваю с наитупейшей, уверен, улыбкой: — Я не курю. — Я в курсе, — Игорь убирает сигарету обратно в пачку, прибавляя той один день жизни. Сейчас он ещё не знает, что эта пачка останется нетронутой в его кармане ещё долго. Кивнув друг другу, мы расходимся, каждый в сторону своего корпуса. Эти двадцать минут после пробуждения в моей голове птицей, случайно залетевшей в открытое окно, металась мысль: «И что будет?». Что будет, Жень, когда вы встретитесь? Схаваешь просто? Сделаешь вид, что ничего не было вчера? А ты? Ты как себя вести будешь? Промолчишь? Извинишься? Будешь морозиться? Может, разозлишься? Утащищь за локоть обсудить? Что будет, Тём? Где тебя носит, блядь, вместе с Лёньчиком? Когда я шёл сюда, я был готов к любому исходу, лишь бы снова тебя увидеть. Хочешь замять? Окей. Решил прикольнуться? Прощаю. А теперь что? Ни-че-го. Видимо, готов был только я. Но теперь не уверен. Теперь ты свалил, растаял, сука, в утренней мгле, чтобы что? Чтобы я думал? Чтобы загрыз себя до психдиспансера? В соцсетях и мессенджерах тебя не видно со вчерашнего утра. И если бы не твоя мать, я бы точно решил, что не отсвечиваешь ты из-за меня. К концу первой пары я готов рвать на себе волосы. Почему я не ответил на поцелуй по-нормальному? Так, как хотел, как мечтал, блядь. Как видел во сне сотню тысяч раз. Почему не поменял нас местами, не вжал тебя в ту стену, чтобы ты смотрел на меня снизу вверх, чтобы приходилось тебе подбородок придерживать, когда устанешь задирать. Почему не догнал? Не обнял, носом в твои холодные волосы не зарылся снова. Просто дал тебе уйти. Трус. Убожество. Тебе такой нахуй не нужен. Ведь не нужен? К концу второй пары написано сообщение. Кто-то вообще ещё пишет длинные сообщения? Прости, что затупил вчера. Я просто был в шоке. Никогда бы не подумал, что ты вот так вдруг меня поцелуешь. Я не знаю, что руководило тобой в тот момент, но это уже не важно. Спасибо, что поцеловал. Спасибо, Тёма, что ты просто существуешь. Я не знаю, в чём смысл этой жизни, если рядом нет тебя. Пиздец, это очень пафосно. Я не умею говорить о таком, даже писать не умею. Я не знаю, что будет, после того, как ты это прочтёшь. Захочешь ли ты видеть меня своим другом? Или кем-то ещё? Блядь, может, ты вообще меня видеть не захочешь. Так, наверное, проще всего будет. Никакой неловкости, ха-ха. Ты всегда был для меня важен. Возможно, я всегда это чувствовал, просто не мог понять, как назвать это чувство. Я и сейчас не понимаю толком. Любовь? Как-то банально. А с другой стороны кто я такой вообще, чтобы замахиваться на что-то большое? Есть ли вообще что-то большее? Надеюсь, ты сможешь понять, что я пытаюсь сказать. Ты есть у меня и мне больше ничего не нужно. Пожалуйста, не уходи. Не бросай меня. Ты самый важный человек в моей жизни. Мой лучший друг, моя семья, моя душа. Это так смешно, наверное, читать… Я ненавижу всех твоих бывших. Да, это правда так. Ненавижу их. И себя ненавижу за то, как завидую им. Потому что они могли вот так просто взять и начать вдруг проявлять к тебе интерес. Ненавижу потому что каждая из них в моменте испарялась, когда вы расставались. Серьёзно? Так просто? И где ваша любовь? Боже, принижаю чувства других людей, это пиздец, Тём. Пожалуйста, убей меня, но сначала поцелуй ещё раз. Я так и не придумал, как назвать это чувство. Но оно растёт во мне с того самого поцелуя сто лет назад. И о чём я вообще думал? Что это ерунда? Подумаешь, пососались с лучшим другом. Типа, кто так не делает. Да никто так не делает. Я проводил социологический опрос, ха-ха. Один из двоих всегда после такого прикола начинает что-то чувствовать. Круто, когда двое. Пранк вышел из-под контроля. А потом рассказывают своим внукам, как у них всё началось. Что я несу? Я люблю тебя. Я тебя люблю. Люблю тебя. Глупо. Как же блядски глупо это выглядит. Даже в виде набора букв. И как я должен это произнести? Избавишь меня от этой участи? Давай сделаем вид, что я этого не писал? Почему ты не пришёл сегодня? Ты такой красивый. Знаешь, сколько гигов твоих фото на моём телефоне? На флешке? На старом ноуте. На фотоаппарате. Поверь, ты даже десятой части из них не видел, потому что я фоткаю тебя как маньяк, как одержимый. Я даже сам не всегда понимаю, что делаю это. Просто хочу тебя сохранить в каждой одежде, в каждом времени года и времени суток. С каждой длиной волос, с той ссадиной на подбородке после полуфинала в прошлом сезоне. Ты хоть представляешь, как сложно сдерживаться каждый день? Как сложно просто осторожно обнимать, когда мы в одной кровати? Я бы рассказал, но у меня от одной мысли, что я буду писать о таком тебе, встаёт. Математик не оценит. Я тебя люблю. Ты мне нужен, Тём. Можно я побуду эгоистом и вывалю на тебя всё это?». И конечно же это сообщение ждёт судьба второго тома мёртвых душ. Метафорично. К концу третьей пары я серьёзно собираюсь уйти с четвертой, плевав на то, что это мой последний шанс. Ещё одна "н" — недопуск к экзамену обеспечен, а это автоматический хвост, сдавать который я пойду уже весной. Мне нужно тебя найти. Я должен сказать тебе хоть что-то. Не то, что писал, не хочу чтобы ты меня принял за психа или извращенца. Не хочу тебя пугать. Но и молчать не хочу. Это чувство точно прыщ который нарывает вот уже долго. И если не выдавить сейчас — рванёт. Рванёт в самый неподходящий момент. Как будто он есть, этот момент, ага. Сколько их уже было? На перерыве вбиваю в приложение такси адрес твоего дома — почему-то уверен, что ты не в универе. — Жопу прижми свою, — на плечо, прямо на ремень от сумки, ложится как никогда тяжёлая рука Алёхина. — Если ты проебёшь сегодня, Сливенков тебя до конца учёбы будет гнобить, в курсе? Пересдача — не самое страшное. Он на дух не переваривает, когда кто-то с твоим талантом просирает свои шансы, а его расположение — это реальный шанс, Женя. — Мне надо, — говорю, неуверенно глядя то на дверь, то на Ваню. — Я вижу, что надо, но подожди полтора часика, ок? — он буквально сажает меня обратно и смотрит как-то очень понимающе. Пожалуйста, Вань, скажи, что тебя вот так не ломало? Не из-за меня, я этого не стою. Сливенков, появляясь в аудитории, занимает собой всё пространство, втягивает всех в дискуссию, заставляя ещё и параллельно рисовать, так что к концу четвертой пары меня, пусть и совсем немного, но отпускает. Пространство. Да. Всем нужно немного пространства. Если ты не пришёл сегодня, значит тебе оно нужно. После пар Алёхин и заявившийся его забрать Макс тащат меня есть пиццу по случаю нихуя. У меня что, на лице написано «Забей мне голову чем угодно, иначе я вздёрнусь?». Тогда какого хера они обо мне так пекутся? Как и ожидалось, Макс не перестаёт трещать о новой работе даже с набитым ртом, а Алёхин, как бы ни пытался кривить лицо и строить из себя Кая, плавится, как четыре сыра на столе, от того, какой его парень невъебенный: учится, работает, участвует в каких-то проектах, так ещё и на него время находит, судя по довольному лицу и свеженькому засосу, который Макс даже не пытается прикрыть, хотя можно было всего-то свитер не с таким широким горлом надеть, не только днём. Мне всегда казалось, что эти двое верх бестактности и любопытства, но сейчас, когда мне нужно, чтобы никто мне в душу со своими советами не совался, они с радостью пиздят обо всём на свете. Даже не сильно разговорчивый Алёхин пытается перебивать незатыкающегося Макса. Как будто это возможно вообще.

***

К вечеру, вернувшись в общагу, обнаруживаю комнату пустой и ненормально чистой. Я убирался только на той неделе, а очередь Игоря ещё не наступила. Но, видимо, что-то настолько заставило его распсиховаться, что он даже холодильник отодвинул, о чём говорят новые царапины на линолеуме. Успеваю только сгонять в душ и кинуть убитый целым днём проверок не в сети ли ты телефон на зарядку, как в дверь раздается стук. Игорь что, на стрессах ещё и ключи проебать успел? — Ты как сюда попал? Лучшее, что ты мог сказать первым при встрече, Жень. Поздравляю. Премия «Ебанько года» твоя. — Мне Игорь свой пропуск дал, — отвечаешь, привалившись плечом к дверной раме. — Игорь? А он сегодня работает разве? — лихорадочно пытаюсь понять всё и сразу. Какой сегодня день недели? Почему у тебя пропуск Игоря? Когда вы вообще стали так близки? И самое главное: где ты успел так ужраться? — Неа, он у Лёни дома, — ты улыбаешься, стягивая с головы чужую шапку. Ты такие не носишь. — Это ты там нахерачился? — Я не пьяный, — усмехаешься, спотыкаясь через порожек, — ну ладно, совсем чуть-чуть. Как тебе? — резко протягиваешь руку к моему лицу, едва не заехав в глаз. — Эм, красивые? — уточняю, разглядывая навороченные смарт-часы у тебя на запястье. — Купить меня хочет, — ты пытаешься расстегнуть хитровыдуманный ремешок, но тебе явно мешает то и дело сползающий рукав куртки. — Как будто мне есть дело до того, сколько у неё бабла теперь. Меня прошибает от осознания, что пока я занимался пиздастраданиями, ты варился в своём собственном аду. — Есть хочешь? — спрашиваю, помогая тебе расстегнуть куртку. — Угу, — отвечаешь, пытаясь то ли помочь, то ли руки мои оттолкнуть. Яйца разбиваю трясущимися руками, из-за чего потом ещё долго пытаюсь выловить скорлупу, пока рядом болтают две девушки из соседней комнаты, готовящие что-то с беконом, от запаха которого мой внезапно напомнивший о себе больной желудок, сокращается, обещая угостить их недавней пиццей, если прямо сейчас не уйду из общей кухни. Похаваешь глазунью, не умрёшь. Но ты, походу, спать сильнее хотел, чем есть. Настолько сильно, что тебя не смутило даже то, что ты отрубился прямо на неприкосновенном имуществе моего соседа.

***

Когда ты засыпаешь, долго сижу рядом уткнувшись затылком в винтажный плакат «ABBA», который не так давно появился в нашей комнате, из-за чего я подумал однажды, что у меня сон внутри сна. Ну где Игорь, а где «Dancing Queen». При тусклом свете настольной лампы тени на облупленном потолке кажутся унылыми и мрачными, как чудовища из японских мультиков. А я всё разглядываю их, опасаясь посмотреть на тебя, упирающегося мне в спину лодыжкой. Не замечаю, как затекает шея и плечи. Есть только чудовища, от которых приходится охранять твой сон. И всё же около двух накрываю тебя пледом, всматриваясь в морщинку между бровей, и ухожу к себе. Листаю фотки, особенно надолго застревая на наших общих. Сейчас их стало намного меньше, чем раньше. Поэтому каждая из старых всё ещё со мной, даже те, что ты сразу удалял, когда брал мой телефон в руки, чтобы посмотреть что вышло. К твоему сведению, Тёма, в течение тридцати дней ничего не исчезает из галереи бесследно. Я давно начал замечать, а когда работал на свадьбах, после которых нужно было отсмотреть дикое количество отснятого материала, убедился, что люди в парах, особенно те, от которых веет счастьем и верой в любовь, чаще всего похожи. Кто-то схож глазами или улыбками, а чьи-то лица выглядят так, как будто не обошлось без Ctrl+C — Ctrl+V. Скопировать — вставить. А потом родственники с пеной у рта спорят, на кого из родителей похожи дети. Когда кто-то из знакомых выглядит так, даже делаю заметки у себя в голове. Пару раз сходились. Пытаюсь хоть что-то общее найти у нас с тобой. Карие твои — серо-голубые мои. Разрез глаз без комментариев сразу. Форма скул — мимо. Подбородок — туда же. Даже уши разные. Если бы нас создавали в Симсе, вот эти самые ползунки были бы по разные стороны от середины. Ну чего ты, Жень, не парься. Наверное, это только с гетеро парами работает. Парами. Смешно даже. Давно я стал осмеливаться даже гипотетически представлять нас парой? — Привет, — слышу сквозь сон, который накатывает ближе к утру скорее от эмоционального истощения, чем от усталости, и чувствую, как ты забираешь из моих рук телефон. Сделать вид, что я сплю? Или… Не пытаясь выяснить, подталкиваешь меня к стене, устраиваясь рядом и укрывая нас обоих одеялом, которое до этого валялось где-то в ногах. Замёрз. Сердце начинает биться сильнее. От тебя совсем немного несёт перегаром, видимо ты встал не только что, потому что пахнет сигаретами. Разворачиваюсь, укладываясь на бок, чтобы ты мог лечь поудобнее, лицом к тебе. Запах табака усиливается. К нему примешиваются нотки утренней мороси и… Моего спрея для волос. Открываю глаза. Перед лицом ядерно-розовый — моя толстовка, которую, внимание, отжал у сестры. И она даже на мне оверсайз. Так вот откуда запах спрея, от капюшона, который ты напялил, когда выходил курить. Твои глаза прикрыты, та рука, что далеко от меня, заложена за голову, вторая между нами, и ты явно думаешь, куда бы её пристроить. Помогаю тебе — приподнимаю голову, просовываешь под моей шеей. Мы долго молчим, пока я, наконец, не решаюсь нарушить тишину: — Хочешь спать? Несмотря на то, что лежал ты всё это время с закрытыми глазами, я видел, как дрожат твои ресницы. Даже в этой кромешной тьме, которая в начале декабря вообще не подсказывает сколько сейчас времени? Может, я дремал час, и сейчас глубокая ночь, а может, и что-то около восьми утра, и сейчас по коридорам начнут ходить те несчастные, которым сегодня нужно на пары. Мне вообще-то тоже нужно, но плевать. Я вчера перевыполнил план по прилежности. — Нет, — отвечаешь тихо. Голос слегка охрип. Скорее всего из-за того, что горло сушит от бухла. — Жень? Замираю. Да, это моё имя. Просто говори дальше, не заставляй меня тратить звуки, которые так трудно даются, потому что хочется ни то выть, ни то мурлыкать у тебя под боком, на дурацкие отбивки типа «Что?» или «Ммм?». — Прости меня. — За что? — а вот тут стоит уточнить. Ты открываешь глаза и тоже ложишься на бок. Теперь мы лицом к лицу. — За то, что ввалился так вчера, надеюсь, у тебя на будет проблем из-за этого, — ты сглатываешь и замолкаешь. — Хуйню не неси. — Я сначала к Лёне пошёл, но… — Вот за это лучше извинись, — фыркаю несильно, но уверен, моё дыхание коснулось твоего лица. — Прости, — говоришь на полном серьёзе. — Я хотел пойти к нему, потому что было бы несправедливо скармливать тебе всё своё дерьмо, которое во мне прямо кипело... — Поэтому ты решил нажраться в одного? Это я и про алкашку и про дерьмо. — Заебал перебивать, — хватаешь за шею, но, стушевавшись, убираешь руку, не понимая куда пристроить теперь уже эту. — Сейчас я говорю, окей? Если есть, чё сказать, потом можешь высказаться. — Окей, — теперь слабину даёт и мой голос. Вижу, что ты крутишь там что-то в своей голове, не решаешься. Рот открываешь и снова закрываешь. Но молчу. Молчу упорно, потому что ты попросил. Но ты ведь только заткнуться просил? Нахожу твою беспокойную руку, которой теребишь, судя по всему, шнурок на толстовке, и переплетаю наши пальцы. Ты тихо выдыхаешь. — Вот об этом я пытаюсь сказать, — смотришь мне в глаза, а потом на наши руки. — Я не хотел просто прийти к тебе и как ни в чём ни бывало начать жаловаться на жизнь. Не после, — делаешь паузу, как в реалити-шоу, чтоб тебя, но я благодарен, мне она нужна, чтобы понять, что вот он, тот разговор, которого я жаждал и боялся одновременно. — И за это тоже прости. — Прости? Серьёзно? — спрашиваю, когда понимаю, что ты закончил. — И всё? — Жень, ну что ты хочешь услышать? — вздыхаешь устало, как будто начинаешь жалеть, что начал этот разговор. — Зачем? Или, может, почему? Ты сам сказал заткнуться, а теперь прости и всё. Кто-то недавно так уверенно заливал про честность. — Я не знаю, понимаешь? — дёргаешься, решив то ли встать, то ли на спину перевернуться. — Лежать, — почти рычу, закидывая на тебя ногу и сильнее сжимая свою ладонь в своей. — Ты думаешь, это нормально? — твой голос звучит совсем тихо. Всё ещё не уверен. — Ты видел, чтобы друзья вот так… — Нормально. — Нормально за руки держаться? — Нормально, — повторяю. — Лежать вот так, обниматься. — Нормально. — Нихуя это не нормально, Жень. Не нормально просить друга учить тебя целоваться. И соглашаться на это тоже не нормально. — Нормально. Ты знаешь, кто вообще придумал, что нормально, а что нет? Давай не будем вешать ебучие шаблоны? Или тебе не нравится? Хочешь уйти? — Не хочу, — шепчешь, пряча глаза. — Я не думал о том, можно ли учить лучшего друга целоваться. Хочу снова быть таким, как тогда. — Я уже умею, — уточняешь, хотя знаю, что ты меня понял. — Правда твоей заслуги тут нет. Я никогда не говорил, но это было ужасно, то, как ты языком ворочал, — ты начинаешь смеяться, а я чувствую, как в груди теплеет и сердце с новой силой ебашит об ребра, — нихера ты не умел, просто хвастался, а я повёлся. — Щербаков, ты меня провоцируешь сейчас? — спрашиваю в шутку, а ты вдруг становишься серьезным. — Наверное, — говоришь растерянно, — да, я тебя провоцирую. Это, походу, самое точное описание того, что я творю. Я ещё пока не понимаю, зачем я это делаю, Жек. И хуй я разберусь с этим один. — Тëм, — как я и думал, из коридора разносятся первые шаркаюшие шаги, слышно напряжный гул лифта. К тебе тянет словно магнитом. Я уже лучше вижу твоё лицо в предрассветной дымке, — Давай попробуем? Только ты и я. Без шаблонов. Без ярлыков. Не думать о том, что нормально, а что не вписывается в рамки. Тянусь ближе. В мозгу мечется мысль: «Это не учебная тревога». В мозгу мечется: «Он не говорит нет». Твой холодный нос касается моего, и я вздрагиваю, шире распахивая глаза. — У тебя тут, — обеспокоенно, но со всей нежностью, которая, как каша из волшебного котелка, валит за края, касаюсь твоей щеки. — И здесь тоже. — Что там? — твои глаза округляются. — Жень, что там? — Какие-то точки красные, на укусы похожи. — Блядство, — ты вскакиваешь, тут же разрушая нереальный момент, и, врубив свет, стягиваешь толстовку вместе с футболкой, а там, повсюду эти красные пятна, которые я сперва принимаю за блики в глазах. — Ну нет, нет-нет-нет, я же болел в садике. — Твою мать, ты можешь так не пугать, че это за хуета? — вскакиваю следом, чтобы рассмотреть поближе. — У Легкова ветрянка, его поэтому вчера не было. — Я слышал, что около трёх процентов людей болеет ветрянкой повторно. — Заебись, и почему именно мне не повезло оказаться среди остальных девяноста семи?