На качелях

***

Паника-паника! Паника-паника! В моей голове на мотив Дайте танк (!) только она самая. Давно уже тесной хваткой вокруг яиц. И ты ей как будто каши с утра вторую порцию подкладываешь, чтобы держала крепче. Сучья ветрянка. Любой дурак на меня посмотрит и сразу просечет — этого бедолагу сейчас накроет. Тут у человека атаческая паника, вызывайте санитаров. Психоневрологическое отделение как раз этажом выше. Паника-паника! Паника-паника! В больничке на нашем районе всё по-старому. Вот там ругаются две тётки, решая, кто будет последней на сегодня из разрешённого количества людей на флюру. Тут вот мужик под пятьдесят выясняет, куда ушла медсестра, и грозится пойти к заведующему отделением, пока сам он чай пьёт с той самой медсестрой. Видел, как она к нему в кабинет заходила с пакетом пирожков из местного буфета. А вот этот, совсем дикий, через пару от нас дверей, пытается бабкам, которые свою очередь заняли, по их же словам, раньше, чем он на свет явился из всем известного места, доказать, что через госуслуги записался. Кроет меня, конечно же, не из-за всеобщей угнетающей атмосферы. Паника-паника! Паника-паника! А что ты? Сидишь себе, уткнувшись в телефон. Длинные ноги поперёк коридора вытянул. И плевать тебе, что каждый уважающий себя «мимо крокодил» если не грозится в задницу тебе их запихать, то, как минимум, отчитать за бескультурье считает своим долгом. У тебя в крови чувствовать себя здесь почти как дома. Ты в больничке — рыба в воде. Так часто бывает, когда мамка работает где-то. Дети учителей в учительской чаёк попивают, продавцов — за прилавком спизженные из открытых коробок конфеты жрут. Ну, а медперсонала — на койках в процедурке дремлят, пока ждут своих. Да и с гастритом своим ты тут в детстве провалялся хрен знает сколько, помню, как ходил к тебе. Один раз даже прогулял природоведение. Дерзкий малый. Когда я перестал им быть? Паника-Паника! Паника-паника! Что мы с этим будем делать? Действительно, что мы будем с этим делать, Женечка? Слышал бы, как тебя про себя зову иногда, я бы леща выхватил. Тебя так только сеструха величает, когда выбесить хочет. Так как у неё, ни у кого это не получается. Она клёвая вообще. Знаю, что скучаешь по ней, хоть и кривишься каждый раз, когда она тебя закидывает тупыми мемами и кучей сообщений по одному слову. Может, после сегодняшнего, ты решишь хотя бы изредка домой заходить, а не шляться с мелкой по ТЦ, чтобы на улице не мёрзла. В общагу ты её наотрез везти отказываешься, типа, атмосфера тут слишком блядская, вдруг кто сосаться будет в коридоре или, не дай боже, трахаться за стенкой у тебя, пока вы в комнате пьёте джус. А то она же порнуху видела лишь однажды, ту саму, на твоём ноуте. Мне кажется в это даже мамка твоя не поверит. Кстати о ней. Я прихуел немного, когда ты, сразу же после того, как я сказал про Лёню, взял и позвонил матери. Вы за хуй знает сколько времени словом не обмолвились даже. А тут вдруг «Привет, мам, у Тёмыча, походу, ветрянка, чё делать?» И вот, спустя полтора часа мы сидим в поликлинике с напяленными на морду масками и ждём, пока Полина Сергеевна, подружаня и бывшая коллега твоей мамы, позовёт нас, культурно посланных подождать в коридоре. Потому что «только спросить» какой-то женщины, вломившейся в кабинет прямо посреди моего, сука, осмотра, затянулось уже минут на пятнадцать. — Мальчики, заходите, — кричит терапевт из кабинета, который наконец освобождается. Стоит только на ноги подняться, чувствую, как меня ведёт. Шее становится тяжело держать чугунную голову, а ноги ватные. Твоя рука уверенно под локоть ложится, направляет, чтобы не вписался мимо двери. По ощущениям, температура у меня уже не 37,8 °С, какой была ещё пятнадцать минут назад. — Так, Щербаков, ну у тебя ветрянка, тут и врачом быть не надо, — Полина Сергеевна поправляет очки и переводит взгляд на тебя. — Молодцы, кстати, что тест сдали. — Так по другому не пускали, у вас там цербер на вахте, — жалуешься, заставляя женщину хихикнуть. — А что, он ещё и ветрянку определяет? В городских поликлиниках всё ещё два входа: нормальный и для температурящих, он же «красная зона». — Женька, ты дурак? Ковид у тебя, поздравляю, — она возвращается к рецепту, который очень медленно и старательно пишет, попутно рассказывая нам что, в каких дозировках и как долго принимать и заканчивает словами: — Ну и само собой изоляция обоим, и за состоянием следить — могли и переопылиться. — А можно одновременно и ветрянкой и ковидом заболеть? — чувствую, как от только что краснющего лица кровь отступает. — Не исключено, — говорит терапевт и протягивает нам один на двоих листочек. — Мамусику привет и напомни, что меня к себе обещала забрать, — кивает нам на дверь и зовёт следующего пациента. Полной грудью вдыхаю только на улице, куда вываливаемся буквально, подталкиваемые сзади недовольной толпой тех, кто не успел взять талон в электронной очереди. — Мда, — выдаю обреченно. — Пизда, — отвечаешь тут же, не думая. — Тебе в общагу не вариант, — говорю, когда твоя ледяная ладонь мне на лоб ложится. Хорошо-то как, пиздец просто. — Устроим карантин у меня в комнате? В любой другой ситуации это могло бы даже звучать двусмысленно или даже как флирт. — Конечно, Тём, куда ещё, — киваешь часто, и рука, которая только что охлаждала, отвешивает бережный, но всё же подзатыльник. — Как думаешь, твоему деду в его-то возрасте и с преддиабетом (период жизни, предшествующий заболеванию сахарным диабетом, состояние предрасположенности) чем будет прикольнее болеть: короной или ветрянкой? — Бля, — прикрываю глаза и возвращаю твою ладонь на свой лоб.

***

— Прокуренный голос, твои тёплые губы. Нам так нравится мёрзнуть, нам не нравятся клубы, — орёшь во всю глотку, скача по комнате, как сумасшедший. — Жень, это пиздец, выруби, нахуй, — ною, прикрыв больную голову подушкой, — какой раз ты её включаешь уже? — Недовольны прохожие, что мы ярко одеты, я бы дал им по роже, но сейчас не до этого, — продолжаешь орать, пытаясь стащить с меня одеяло в которое я, как в кокон, завернулся. — Заебал, — подскакиваю, скидывая его сам и, увернувшись от тебя, пытающегося меня заставить дрыгаться, дергаю за шнур. Магнитофон резко обрывается где-то на «пустое парадное». — Кайфолом, — швыряешься тапком и падаешь драматично на диван. Тот, не ожидая такой подлости, надсадно скрипит. — Ну а кто, скажи мне, виноват, что у вас тут из касет только Лесовопал и Нервы? Где ты надыбал вообще Нервы на кассете, маньяк? Пораскинув общим мозгом там же, возле поликлиники, мы решили, что лучший вариант для изоляции в нашем случае — дача. Дед даже пожертвовал нам свою машину, чтобы больные на электричке не тащились. Так что, затарившись продуктами и лекарствами, мы, как ответственные члены общества, избавили это самое общество от своего, так сказать, общества. Ха-ха. Первые два дня меня ломало жутко, а ты носился вокруг, то и дело вливая в меня литры чая, и, кажется, не спал даже, пока я мучился от жара. На третий температура начала спадать, я уже не спал так много и мы посмотрели целый сезон «Как я встретил вашу маму». Не знаю в который раз, в тысячный, наверное. Теперь в ближайшие пару недель ты заебёшь меня этим «леген-подожди-подожди-дарно, легендарно», но оно того стоило. Давно мы не убивали время просто лежа рядом и залипая во что-то. Давно не было так классно и так легко. Сегодня мы планировали начать второй сезон, но ночью пошёл снег и, похоже, оборвал где-то сетевой кабель, а без вай-фая тут интернет никогда не ловил. И именно поэтому, чтобы от скуки не сдохнуть, ты решил меня замучить. Это какой стимул должен быть у человека, чтобы тот не поленился каждый раз отматывать касету к началу одной и той же песни. Я какое-то плохое зло тебе сделал, Женечка? — Снимай футболку, — командуешь, отбирая у меня одеяло, которое поднимаю с пола. — Жень, холодно, давай потом, а, — канючу, слабо отбиваясь, и ты сам, подхватив за полы, тянешь её с меня. — А нельзя было сначала этот тюбик вонючий открыть хотя бы? — Щербаков, ты такая плакса, когда болеешь, невозможно. Нет, Жень. Что невозможно, так это смотреть, как ты зубами пытаешься открыть зелёнку. — Пиздец я умирать буду от смеха, если у тебя всё лицо будет зелёное, — язвлю, стараясь не думать о холоде. Плакали-плакали, блядь, батареи и трубы. Котёл еле пыхтит, а в громадные щели в фундаменте задувает так, что ветер едва ли не колышит твою отросшую чёлку. Не то чтобы мы с дедом такие безответственные — не готовим сани с лета. Просто никто не планировал на даче на несколько дней зимой оставаться. — Тёмыч, чё они так смотрят? — хихикаешь, кивая на мои соски. Ну да, встали. — Говорю же, холодно, сам-то вон на три одёжки, а с меня последнюю футболку драную стащил, — разворачиваюсь спиной, когда ты, домучав крышечку, вооружаешься ватной палочкой. — Нахуя вообще их зелёнкой мазать? Это же прошлый век, — спрашиваю, чувствуя холодное прикосновение к ещё не успевшей остыть коже. И теплое на бедре, куда ты руку кладёшь. Мы не обсуждаем то, что было в общаге. Не обсуждаем, чего не случилось, потому что ты увидел на мне эту сыпь. Даём себе поблажку, послабление. Мы ведь болеем. Подумаешь, мне уже становится лучше, а у тебя вообще ни одного признака короновируса. Скачешь вон, как сайгак. — Во-первых, это красиво, — ржёшь, не забывая ещё раз щедро смочить ватную палочку. — Во-вторых, так видно новые высыпания, и понятно, прогрессирует ли болезнь. — Жень, — зову, когда ты долго там что-то выводишь. — М? — Если ты мне там хуй нарисовал, я тебе на лбу его нарисую, когда спать ляжешь, — угрожаю, хотя не уверен, что смогу. — Я как раз сегодня всю ночь собирался туда сюда мотать Нервы, — хрюкаешь, убирая тюбик подальше, когда я резко разворачиваюсь, чтобы вырвать его у тебя из рук. — Тёма, не смей портить моё красивое лицо, — кричишь, убегая от меня в противоположный угол комнаты, и снова запрыгиваешь с ногами на бедный диван. Не знаю, откуда у меня берутся силы, но, прижав тебя в дивану, всё-таки вершу месть, решив не дожидаться ночи. Правда практически сухой палочки хватает только на верхнюю дугу — головку. — Доволен, Пабло Пикассо? — цокаешь громко, когда я заканчиваю. Свешиваюсь с дивана, всё ещё сидя поверх твоих бёдер, и поднимаю с пола одеяло, о которое минуту назад споткнулся. Накидываю себе на плечи, а сам падаю на тебя уже конкретно. — Искусство так выматывает, — говорю тебе в плечо. Слышу, как сердце у тебя ебашит сквозь кучу напяленных тряпок. — Давай поспим? Ты киваешь коротко, натягивая одеяло повыше и, обняв меня под ним за спину, прикрываешь глаза. Когда за окнами уже совсем темно, просыпаюсь. У тебя под боком, куда, видимо, скатился. Со спины греет плотно прилегающая диванная спинка. Спереди ты. Пошевелив пальцами, понимаю, что рука моя у тебя под шмотками. Кожа горячая и слегка влажная. Тебе, наверное, жарко было, одетому под ватным одеялом. Да ещё и с печкой в виде меня. Тебе было жарко, но ты не разделся. Будить не хотел? — Который час? — спрашиваешь сонно. Интересно, проснулся от того, что я тебе по животу вожу, или прикидываешься, что спал? — Тебе не всё равно? У нас тут день с ночью перепутались уже, — веду на пробу рукой снова, пробираясь выше. Вычерчиваю узоры по рёбрам. Не знаю, чье терпение испытываю, своё или твоё. Ты же сам предложил. Не думать про рамки. — Тебе не жарко? — Нормально, — отвечаешь еле слышно. Типа, совсем без рамок? А в голове снова. Паника-паника! Паника-паника! Нет никаких рамок. Есть только ты, я и наши тысяча и один заёб. Ты вздыхаешь, когда я сажусь, скидывая с нас одеяло. — Там ещё суп твой остался?

***

Сколько раз я пытался понять, что к тебе чувствую? Начинал обычно с вопроса: считаю ли я Женю красивым? Тяжело оценивать внешность того, с кем рос рядом и видел каждый день, как себя самого в зеркале. Люди, не следящие за весом, и похудевшие, не верят обычно, когда кто-то говорит им об этом. Потому что ты настолько привыкаешь к себе, что заметишь такое, только когда наденешь джинсы, которые не доставал из глубины шкафа. Наденешь, а они спадут. — Тём, чё завис? Краска сохнет, — жалуешься, пытаясь меня плечом в живот толкнуть. — Откуда она вообще у тебя в рюкзаке оказалась? — Ну, я предполагал, что мы тут надолго застрянем, и что заняться нечем будет, — отвечаешь, мотая головой, — вот и кинул в корзину. — Жек, давай сам, у меня руки из жопы. — Щербаков, у тебя руки из жопы, а у меня на ней глаз нет. Думаю, понятно, у кого шансов больше ничего не пропустить, — возмущаешься театрально. — Давай, работай, с этим ещё пару лет назад Сонька даже справлялась. Типа, подумай, Щербаков, разве одиннадцатилетка может что-то, чего ты сделать не в силах? Манипулятор, знаешь же, куда мне надавить, чтобы верёвки вить можно было. На комплекс отличника. — Я думал, ты в салоне, — хмыкаю, но всё же снова опускаю кисточку в вонючую сомнительную субстанцию. — Ага, у меня же отец на вахту на нефтяную вышку ездит работать, чтобы я раз в месяц корни в салоне осветлять мог. Так я понял, что Женя действительно красивый. Точнее, до меня дошло, что Женя красивый. Вот носишь ты эти джинсы и носишь, а потом что-то в голову ударило, и ты решил их сварить. И таких нет теперь ни у кого почти, их везут из-за границы, покупают за большие деньги. Знаю, дурацкая и не очень своевременная аналогия. На самом деле, думаю, ты и до того, как впервые осветлился, многим нравился. Просто после этого выделяться стал сильнее. Серые глаза стали темнее казаться на фоне блонда, они теперь больше похожи на ртуть или грифель, особенно, когда на улице пасмурно. Только шумиха вокруг нового цвета волос поутихла, появился септум. Помню, как доёбывалась до тебя завуч, надеясь, что тупыми шутками тебя заденет. Когда поняла, что бесполезно, даже родителей вызывала, а батёк твой сказал, чтобы пока в твоём носу железка, а не наркота, его чтоб больше в обитель знаний не дёргали по всякой хуете. Крутой мужик. Однажды я поймал себя на мысли, что слишком часто мои глаза стали закатываться, когда на тебя внимание кто-то обращает. Успокаивало всегда то, что приходил ты ко мне. Мы продолжали вместе ходить на футбол, и даже, когда ты бросил, ты всё равно являлся поддержать на каждом матче, а иногда и на простых тренировках. Когда я был в одиннадцатом, а ты начал учиться в универе, мы стали видеться реже. Ебучий ЕГЭ меня парил слишком сильно, это сейчас спустя полгода, кажется, что не стоило оно того, нервов этих, доведения себя чуть ли не до дурки. Да и ты стал чаще пропадать. Я не был уверен, но чуйка меня не подвела — ты, как бы сам не отрицал, влип в отношения. Уже устаканившееся после первых месяцев учёбы в универе число твоих друзей увеличилось на одного. На студента тот парень тянул слабовато, точно не на первака. Симпатичный, но я тогда впервые твою внешку в сравнении с кем-то упомянул мысленно. Типа «Женька красивее». Не думаю, что он был первым или единственным, но он как будто мог стать угрозой. Спустя какое-то время я стал, замечая долгий оффлайн, заваливать тебя сообщениями до тех пор, пока ты не ответишь. Или пока не придёшь. Один раз Паша этот даже тебя привозил к нашим качелям. Какое ебаное чувство. Понимать, что есть в твоём мире, где-то там, где нет меня, место ещё для кого-то. В любом из ебучих контекстов. Я говорил себе: «Вам уже не по тринадцать, когда друзья всегда на первом месте, как утверждают психологи». За любую возможность хватался раз за разом, чтобы забить себе голову и не думать о том, что я тебя теряю. Психовал жутко, если ты не появлялся по щелчку пальцев, опаздывал на матчи, хотя знал, что ты и так проёбываешь пары, чтобы погладить мне воспалённые наружу лезущие комки нервов. Чувствовал себя одновременно самым эгоистичным хуйлом и самым важным человеком, когда ты раз за разом, пренебрегая своей собственной жизнью, готов был посвящать себя моей. Раз ты здесь, значит, я тебе тоже нужнее, чем то, другое. Я ревновал по-тихому, ты не стеснялся об этом говорить. Да, иногда это в шутку оборачивая. Блядь, Жень, я тебя знаю столько лет, ты кого хочешь наебать? Хер знает, когда эта зависимость нездоровая появилась. Как прыщ: долго-долго зреет под кожей и, среагировав на какой-то внешний раздражитель, будь то стресс или сраная пачка чипсов, запитая литром пепси, выскакивает на видном месте в самое ненужное время. Поцелуй на балконе в общаге в твой день рождения, который был не для моих глаз, стал таким раздражителем. Проблема была, она уже давила изнутри, но я её игнорил малодушно. А когда увидел, осознал резко, тут уже тупо вид делать, будто нет прыща никакого. И нет, проблема была не в том, что я столкнулся впервые с тобой настоящим, а не тем, что ты мне скормить пытался, не в том, что ты с парнями сосëшься, не сильно парясь, видимо, что застукают. И точно не в том, что я тогда напиздел тебе в парке после этого. Мол, не готов был увидеть, как ты зажимаешься с кем-то. Хотя, отчасти не соврал. Моё собственное нежелание тебя с кем-то делить — наиболее полный вариант правды. Будь то другие твои друзья, отношения или тупо, возможно, секс... Мне секунды на осознание хватило тогда: я нихуя не в норме. Я, блядь, думаю только о себе. Жить тебе нормально не даю. Тащу тебя в ебучий поход с классом в твой день рождения, а потом напрашиваюсь на вписку, где никого кроме тебя не знаю. Хуже того, я не могу себе даже природу своих чувств объяснить, а от тебя требую. Без слов. Сам того не осознавая, провоцировать пытаюсь на что-то упоминаниями о близости с девушками, хоть и вскользь. Выпив, каждый раз думаю, вдруг что-нибудь сделаю или скажу, выведу на эмоции или бы на реакцию какую-то. Тебя или себя не столь важно. Может, я это вижу только через призму «моему другу нравятся парни, а я тоже парень»? Лето пролетело за экзаменами, поступлением и… Катей. Понимаю, что использовал её, и от этого совсем хуево. В конце августа мы расстаемся, а в моей жизни появляется ещё один друг. С твоей, к слову, подачи. «Ну?» — прилетает от него сообщение на телефон. Прямо СМС. Видимо, сеть немного оживает. И следом ещё одно: — «Надумал что-нибудь?» Сомневаюсь, что СМС уйдёт, но всё же пишу короткое «хуй знает» и нажимаю отправить. Где-то в глубине дома через несколько мгновений СМС приходит и тебе. Если бы ещё весной мне сказали, что я буду считать другом Легкова, этого мелкого и выёбистого нападающего из второй городской команды, я бы пальцем у виска покрутил. Лёня оказывается не просто нормальным, как ты говорил. Лёня оказывается офигенным. И, возможно, благодаря ему я, наконец, могу с уверенностью признать, что происходящее между нами с тобой уже далеко за пределами дружбы. Давно к тому же. Потому что Лёню, каким бы тактильным он не был, мне так обнимать не хочется. Не хочется спать с ним без футболки под одним одеялом. Я хочу, чтобы у Лёни всё получилось с Игорем, и у меня не подтекает чайничек от мысли, что у него есть кто-то важнее меня. — Дай угадаю, Легков? — спрашиваешь, когда я снимаю перчатки, закончив с твоими волосами. — Ну а кто, если не он, вспомнит, что можно доебаться до человека, даже если он не онлайн. — Он мне один раз перевёл рубль и написал «зайди в телегу, заебал», — усмехаешься, но за телефоном не спешишь. Когда мы с Лёней только начали общаться, я боялся, но в глубине души хотел, чтобы ты… ревновал. Типа, не как к девчонкам. А как друга. — Пошли покурим? — предлагаю, протягивая тебе старое полотенце, чтобы ты его на голову намотал. — Три дня не курил, я думал, бросил, — глаза закатываешь и цокаешь, но куртку, которую тебе подаю, берешь. — Поставь таймер на десять минут, лень телефон искать. Угукаю и натягиваю свою бини, насколько вообще это возможно, на уши. На улице темно. Снег уже не метёт, а тихо падает. Крупный и пушистый. — Круто было бы тут новый год отметить, — говорю тихо, передавая тебе единственную сигарету. Ты послушно сжимаешь её между пальцами и, со стороны выглядит, наверное, как полный абсурд, даёшь мне затянуться. Это началось, как прикол. Типа, чтобы я не курил много, ты меня так контролировал. В итоге, сам ты бросил, а я стал курить всё чаще. Но больше всего мне вкатывает именно так, из твоих рук. Адекватностью не пахнет даже. Ты стоишь, привалившись к закрытой двери, на голове полотенце. Смеёшься тихо совсем. — Что? — спрашиваю, улыбаясь. — Ничего, — фыркаешь и разворачиваешь меня к себе спиной. Одной рукой приобнимаешь за плечо, чтобы мне было удобно курить, вторая ныряет нагло ко мне в карман. — Такая эстетика глубинки, хоть кино снимай. — Типа мелодрам по «России»? — как бы невзначай кладу руку в карман. Холодно же. И пусть всего одну, в левый, где уже твоя прописалась. — Она отказала мне, сказала, что любит тебя, думает, что любит тебя, — говоришь мне на ухо громко и с надрывом, заставляя засмеяться. — Придурок, — фыркаю и замираю, вспомнив, как мы стояли с тобой здесь вот так ещё недавно, вчера как будто, первого сентября. — Жень, помнишь, ты мне задолжал одну правдивую историю? Паника-паника! Паника-паника! — Не понимаю, о чём ты, — голос твой дрожит, и мне верить хочется, что не от ветра. Верить хочется, потому что от твоего дыхания у шеи мурашки бегут по всему телу. Хочу развернуться, но ты не даёшь. Тушишь сигарету, хотя там ещё больше половины. Вторую руку, поймав сначала мою, тоже убираешь в карман. Твой острый подбородок упирается мне в плечо, чувствую даже через куртку, потому что не стесняешься уложить весь вес головы, расслабляешься, почти на мне повиснув. — Жень? — шепчу, но на дворе такая мёртвая тишина, что в ней, если постараться, можно будет услышать, как частит пульс на шее, где всё ещё бродит твоё тёплое дыхание. — Шшш, — чувствую на контрасте прикосновение холодного носа. Он скользит от шеи к щеке, и меня навстречу тянет, немного совсем, но этого достаточно, чтобы ты, изогнувшись за моим плечом и наклонившись ниже, смог мне в глаза заглянуть на секунду буквально, но её хватает. Поворачиваю шею сильнее, чтобы тут же ощутить на губах невесомое совсем, словно и не было его, прикосновение твоих. — Замёрз? — спрашиваешь зачем-то, как будто я сейчас могу о холоде думать. Я могу думать только о том, как твои пальцы в карманах скользят между моих. Я могу думать только о том, как урвать немного твоего воздуха. Вот так… Вдыхаю, и они снова тут. Твои губы. На моих. Мягко, несмотря на сухость, касаются. — Ты, — шепчешь прямо в один из этих коротких, но нежных поцелуев. Я хочу спросить, что именно «Я». Но, не успеваю приоткрыть рот, как ты, пользуясь моментом, углубляешь поцелуй. Как там было? Привет, язык, добро пожаловать в мой рот. Он обжигает, жалит, заставляя дёрнуться, но ты берёшься вести в этом поцелуе, увереннее касаясь моего языка своим. Сердце бьётся сильнее, я чувствую его ритм каждой клеточкой тела, даже в движениях твоих как будто он. Отвечать стараюсь в такт, пытаясь не думать о том, что позы чудовищнее не придумать. И ровно на желании перехватить инициативу, отведенные десять минут выходят — в одном из карманов вибрирует мой телефон. — Блядь, — выдыхаю разочарованно, когда ты отстраняешься, вытаскивая руки из моей куртки. Выключаю таймер и, почувствовав вдруг неловкость размером с Юпитер, туплю взгляд в свои зимние ботинки, шнурки болтаются опасно. Ты вдруг тянешь меня за локоть, заставляя развернуться. Решаюсь голову поднять и встречаю твою кривоватую улыбку. Наклоняешься снова к мои губам и со смешком поёшь: — Плакали-плакали, батареи и трубы. А я целую-целую… Влепляю тебе поцелуй сам, грубее, чем хотел, заебали эти Нервы. Ты же отвечаешь с жаром, какой ещё вчера болезнью по моему телу гулял. — Жень, — не хочу, но отпускаю твою нижнюю губу, которую терзаю последние несколько мгновений, — волосы. — Вдруг мне пойдёт лысым, андеграунд, — улыбаешься, снова целуя легко, — я бы рискнул проверить.