На качелях

Скомканы и раздеты

Молоды и бессмертны

Чуть дрожим на ветру

Дальше бежать изо всей дурной силы

Пока растут крылья

Дальше лететь за малиновым солнцем

Пока не вернется ночь

Сироткин — Планы на это лето

***

Стонешь недовольно, стоит только отпереть заедающую в комнату дверь. Найти жилье оказывается сложнее, чем мы думали. Бесконечные сайты с отелями были рассчитаны на богатеньких иностранных туристов (а кое-что из этого не про нас), те хостелы, в которые мы звонили и пытались на смеси английского уровня пятого класса школы и тайского уровня «привет-пока» узнать о свободных номерах, были заняты или принимали гостей только по утрам. Твоя мама, после того, как отчитывает тебя, что не позвонил сразу, как самолет приземлится, советует просто пройтись по любой улице чуть вглубь от центра и присмотреться к вывескам на частных домах и местных заведениях. Так мы и оказываемся в маленькой, вмещающей буквально кровать и кое-как втиснутую между ней и стеной тумбочку, комнате. — Здесь нет даже вентилятора. Кидаю тебе ручной, которым мы спасались всю дорогу в общественном транспорте по пути из аэропорта. — Зато есть свой душ, — оживляюсь и тут же стягиваю футболку, чтобы сунуть голову и шею под слабый напор прохладной воды. — Туалета тут тоже нет, — усмехаешься, незаметно подкрадываясь, и обнимаешь со спины. — Внизу в магазине есть, я проверил, пока ты переводил Виктору деньги. Понятия не имею за какие благие дела в прошлой жизни, в этой нам посчастливилось в первом же круглосуточном магазине, где висела табличка «жилье» встретить чела, чьи родители оказались мигрантами из Беларуси. — Все ты успел, — щекочешь ребра и щелкаешь по напрягшемуся уже от одной мысли что мы одни здесь соску. — Ага, а еще успел заметить что звукоизоляции тут нет вообще, — разворачиваюсь и, дождавшись, пока звук слива унитаза прямо под нами подтвердит мои слова, глубоко и мокро целую. — Пиздец, — выдыхаешь и убираешь руки с моей задницы. — Выйди, я тоже сполоснусь. — Боишься, я не сдержусь? — хихикаю и еще раз, но уже сдержаннее, целую. — Боюсь, что в глаз тебе дам случайно, тут метр на метр. — Я думал, тебе нравится, когда тесно. — Закнись и иди лучше спроси, где можно потусить, чтобы бухло не стоило как крыло от самолета. Когда спускаешься, Виктор помогает мне заливать водку в пакет с ананасовым соком. Потому что, кто бы мог подумать, самое дешевое бухло именно в таких вот магазинчиках. — Чувак, тебе надо остаться тут и сниматься в BL-сериалах, — комментирует наш арендодатель, стоит тебе зачесать назад пальцами мокрые волосы. — Он стесняется на камеру раздеваться, — усмехаюсь, стреляя на тебя глазами, и неглядя завинчиваю крышку. — А вы типа, — Виктор что-то показывает пальцами. —Понял. Если принесете мне утром пожрать чего-нибудь горячего, обещаю, пока вы тут, делать музыку в магазине чуть громче, — он тут же подкручивает на допотопном радио-приемнике громкость, с нескрываемым ехидством замечая, как ты краснеешь.

***

Ночной Бангкок оказывается шумным, многолюдным и очень живым. Хаусом, который вовсе не хочется подчинить или устранить, ему хочется поддаться. Именно это мы и делаем. Шатаемся бесцельно по суматошным улицам, пьем, передавая сок друг другу, целуемся, забывшись, прямо перед светофором, а поняв, что никому до нас нет дела, продолжаем, и зеленый для пешеходов снова сменяется красным. Мимо едут машины, из которых льется громкая музыка с басами, а с неба, кажется, слышен первый совсем далекий раскат грома. Как тогда, в поле. Плевать, какой хаос вокруг. Плевать на погоду, плевать на людей. Что бы не происходило в жизни, плевать. Если со мной будешь ты… Главное чтобы был ты. Когда нибудь я научусь облачать беспорядочный поток своих мыслей в слова, а пока могу только вжать тебя в себя со всей дури и опустить лицо в твои уже высохшие лохматые волосы и чувствовать-чувствовать-чувствовать. И надеяться, что чувствуешь и ты. — Я тебя тоже, — шепчешь в шею и оставляешь там до сжимающегося сердца нежный легкий поцелуй. Если сам Бангкок казался хаосом, то знаменитый местный ночной рынок — его эпицентр. Здесь нет дорого одетых тайцев, все они остались на центральных улицах. Толпы туристов, местные, ругающиеся между собой, продавцы зазывающие к своим лавкам и буквально уводящие за собой. Несущийся с большой дымящейся кастрюлей мужик чуть не сбивает меня с ног, а когда оглядываюсь, вижу тебя уже жующим порезанный манго. К моему удивлению, тёточка отказывается брать деньги и только улыбается и гладит тебя по плечу. Нет, Жень, ты не будешь ревновать к шестидесятилетней тайке, что с по-матерински добрым лицом угощает твоего парня. Но и уйти просто так мы не можем, покупаем у нее еще какие-то фрукты, которые она со сверхъестественной скоростью моет и нарезает, чтобы сложить в пакеты. Рынок затягивает нас в свои объятия, и через какое-то время мы, увешанные пакетами со всевозможной готовой едой, практически падаем на лавку. — Это что? — достаю из пакета какой-то фрукт и принюхиваюсь, пахнет умопомрачительно. — Понятия не имею, — улыбаешься и выхватываешь кусочек губами прямо у меня из пальцев. — Ммм, даже если бы оно было ядовитым, я бы попросил еще. Скажи, что там есть. — Черт, я думал, мы это будем есть неделю, — смеюсь, откидываясь на спинку и запрокидывая голову, прислушиваюсь к снова надвигающимся раскатам грома. — Все в порядке? — Задумался просто, — отвечаешь и, тряхнув головой, чтобы смохнуть со лба липнущие волосы, улыбаешься. — Расскажи мне, — нахожу твою руку и, уложив себе на бедро, переплетаю наши пальцы. — Ну же, Тём. О маме думаешь, да? Ты вздыхаешь и тоже откидываешься спиной на лавку, а через мгновение чувствую твою щеку своим оголенным плечом. — У меня такое идиотское чувство, — тормозишь и ухмыляешься, щекоча своим дыханием. — Это глупо. — Ты и есть глупый, — чувствую вялый тычок под рёбра. — Как и я. Мы всего лишь глупые людишки, посланные на землю, чтобы кто-то там наверху смотрел на нас и хихикал. Как сериал. — Да ты великий гуру. А что было бы если бы ты не прогуливал философию? — В паре должен быть только один душнила, — чмокаю тебя в макушку и, сжав руку, напоминаю без слов. Ты не один. Ты затихаешь, и вокруг нас, точно куполом накрыли, становится тихо тоже. — Всю сознательную жизнь я усиленно делал вид и заставлял себя верить в то, что у меня просто нет матери. Не думал, что она когда-нибудь вспомнит обо мне, а даже если вспомнит и объявится, просто пошлю ее. Я не страдал без нее, понимаешь? У меня было счастливое детство, я даже не завидовал тем, у кого были родители. У меня был такой классный дед, мне хватало его любви, не было чувства, что я какой-то не такой как все. А сейчас… меня просто распирает от эмоций, которые сменяются внутри. Сегодня я думаю, что простил ее слишком быстро, когда надо было все-таки послать к черту. Завтра, что не прощал вовсе, а только делаю вид, чтобы не расстраивать деда. Иногда о том, что просто цинично и в отместку за годы, пока я был без нее, приехал сюда, пользуясь тем, что она может мне дать. Начинаю себя ненавидеть, потому что не хочу быть таким человеком. Потом мне кажется, что это все самообман, и на самом деле я правда простил ее. Или, знаешь, даже не был по-настоящему обижен. Я понимаю ее. Она была совсем молодой, когда я родился, а наш город — клетка. Задумываюсь, каким бы вырос, останься она. Какой бы была она? Вряд ли такой, как сейчас. Наверное, она была бы уставшей, бледной, не улыбалась бы так широко. И ненавидела бы меня. — Не говори так, — сжимаю твою руку. — Прости, — тяну наши сцепленные руки к себе и оставляю быстрые невесомые поцелуи на твоих костяшках. — Тебя невозможно ненавидеть. — Еще думаю о том, что было бы, если бы тогда она уехала не одна, а забрала меня с собой. Где бы мы сейчас жили, какие бы у нас были отношения. Общались бы мы с дедушкой или нет. Не могу представить себя без тебя, — поднимаешь блестящие от подступающей влаги глаза. — Не хочу даже думать об этом, Жень. Стираю одинокую слезинку быстрее, чем она успеет оставить след на щеке, а ты повторяешь моё движение и улыбаешься. Черт, не заметил даже, что сам расклеился. Прочувствовал каждое твое слово. Я ведь вижу все это. Каждый день. Как тебя кидает туда-сюда. Вот ты улыбаешься маме и смеешься над ее шутками. Она ведь на самом деле тебе нравится, не может не нравиться. Она добрая, веселая и немного странная, в том самом очаровательном смысле. А когда ловишь себя на этой мысли, становишься холодным и отстаненным, отвечаешь односложно. Превращаешься в ежа. Того парня, который по жизни «сам». — Не думай об этом слишком много, хорошо? Плыви по течению. Не заставляй себя быть слишком близким для нее. Воспринимай как… друга? Просто близкого друга. Когда-нибудь тебе не нужно будет пересиливать себя. Ты перестанешь называть ее «она» и будешь говорить «мама». А может, нет. Может, вы останетесь на этой стадии, в этом тоже нет ничего плохого. Просто не смей себя винить ни в чем. И разреши ей быть рядом. Условно. Настолько, насколько тебе это будет комфортно. Ты заслуживаешь свои границы. А она, как и любой человек, заслуживает шанса, который ты ей уже дал. Ты же видишь, как она старается. Не я один вижу, как волнуется, как прячет неловкость за шутками и топит переживания в коктейлях, — ты хихикаешь, обнимая меня одной рукой. — Ей тоже не просто. Она в каком-то смысле даже рискует отношениями с дочерью. Забавная девчонка, но какая же ревнивая, заметил? — О, вот она точно меня ненавидит. Как только есть возможность уехать с отцом, она тут же смывается. — Придется заслужить доверие. Сейчас ты для неё просто пацан, который хочет украсть ее маму. Приехал весь такой из себя, воротит нос и забирает все её внимание. — Думаешь, когда Майя вернется, стоит позвать её провести время вместе? — спрашиваешь, как будто тебе правда нужен ответ от меня. — А ты хочешь стать для неё старшим братом? — Хочу. — Ого, вот это уверенность, — подбадриваю, похлопывая и поглаживая по спине. — Ещё одну сестру не хочешь? Сонька достала каждый день слать по тридцать рилсов про геншин. — Ты начал играть в геншин? — Нет, но её это не останавливает. Где-то за спиной уже шумит дождь, разбиваясь о неуспевший остыть асфальт, но замечаем мы его лишь тогда, когда крупные капли попадают на лица. — Бежим? — спрашиваешь, вскакивая с лавки. — Домой? — Не знаю, — улыбаешься и, вставая на носочки, тянешься чтобы легонько чмокнуть меня в край рта. А потом, не выпуская моей руки ускоряешься, уже через несколько секунд срываясь на бег. Бежим, пока легкие не начинает жечь. Насквозь мокрые. Свободные. Когда тебе девятнадцать и ты влюблён — ты бессмертен. Дождь постепенно сходит на нет, в первых лучах рассвета появляется радуга, а я, вдохнув полной грудью, просто валюсь на асфальт. Ты ложишься рядом на спину. Смотрим друг на друга, повернув головы, и не хочется ничего говорить. Просто улыбаться. Чувствовать себя так, словно годами раскачиваясь на качелях, наконец, не боясь разбиться, делаем солнышко.

***

— Жарко пиздец, — тяну, когда ты открываешь глаза. — В следующий раз, если куда-то поедем, надо заранее узнать, чтобы был кондей. — Угу, — бурчишь в подушку. В комнате темно, влажно и душно, как в бане. Из приоткрытого окна лишь шум занявшегося снова дождя, но нет и намека на дуновение ветра. Мы проспали полдня, после того, как вернулись, когда совсем рассвело. Чуть не забыли зайти Виктору за завтраком. Так что сейчас, приглушаемая дождём, но всё же была слышна музыка из магазина. Достаточно громкая, чтобы там было не слышно нас, но не настолько, чтобы мешала спать. — Эй, детка, — целую твоё липкое, солёное от пота, горячее плечо. — Вставай. У нас планы на день. — Ещё пять минут, — отвечаешь сонно, даже голову от подушки не оторвав. — Хорошо, — заставляю себя подняться с кровати и натянуть майку и шорты. Перед тем, как скрыться за дверью, подвисаю на минуту, пялясь на твою блестящую смуглую кожу. Руки чешутся сделать пару снимков, но сдохший телефон валяется на тумбочке. Успеваю отлить, почистить зубы, потрепаться с Виктором, купить у него же забавные желтые дождевики и даже сгонять в ближайший банкомат снять налик, а ты всё ещё спишь. Оба телефона ставлю на зарядку, на твой тут же сыпятся уведомления, которые заставляют тебя, не до конца проснувшись, сесть. — Чур я первый в душ, — вытаскиваю из своего рюкзака трусы и тонкое полотенце для себя и зубную щетку из твоего для тебя. Вода еле тёплая, а напор ещё хуже, чем вчера. Окей. Выкручиваю вентиль сильнее, чтобы окончательно проснуться. — Бляяяядь, — вскрикиваешь и быстро поворачиваешь его в протиположную сторону. — Воду решил сэкономить? — спрашиваю, прижимаясь, стоит тебе только обвить мою талию рукой. Ты стал это делать так часто, что когда её там нет, у меня своего рода фантомные боли. — Соскучился, может, — нагло меняешь нас местами и стонешь от наслаждения, когда вода льется тебе на голову. — Жень. — М? — спрашиваю, растирая пену по твоей груди. Больше просто трогаю, если честно. — Поцелуй меня. Меня дважды просить не надо. Толкаюсь языком между твоих губ, а рука, окончательно растеряв под струёй воды всю пену, оказывается у тебя на члене. На несколько мгновений становится сильнее слышно музыку — в туалет кто-то заходит, но быстро стихает. И весь мой слух — тебе. Слышу каждый стон, когда второй рукой сжимаю круглую упругую ягодицу. Каждый вздох, когда правая ускоряется на члене или замедляется на головке, а указательный пацец ласкает уретру. Каждый всхлип после очередной, чередующейся с «люблю тебя», пошлости, что проговариваю тебе прямо в рот, отрываясь от поцелуя. — Я сейчас кончу, — всхливаешь, прижимаясь вплотную, так, чтобы позволить мне тереться головкой о твой жесткий живот. — Я этого и добиваюсь, — рука ускоряется, язык скользит с мочки уха на шею. К стене подталкиваешь, целуешь сам, перехватывая инициативу. В последнее время тебя ведёт от этого всё больше. — Блядь, детка, поаккуратнее, — усмехаюсь, кусаю в губу в отместку, когда дрочишь мне слишком жестко, — ты же не хочешь его оторвать. Он нам ещё пригодится. — Хочу, чтобы ты первый кончил, — заявляешь, прокладывая дорожку из поцелуев-засосов от моей шеи к низу живота, не переставая быстро, но уже не так грубо дрочить. Ты на коленях. И это запрещённый прием. От одного вида меня переёбывает так, будто и не было никакой форы. Наклоняюсь, чтобы впиться в твои губы, оттянуть нижнюю большим пальцем и задохнуться практически. — Охуенно выглядишь. — Спасибо? — смешок и снисходительный взгляд. Типа, попробуй продержаться больше минуты, Женя, попробуй. Насаживаешься ртом сразу глубоко, темп берешь такой же быстрый, как минутой ранее рукой. Слюна, что не успеваешь сглатывать, хлюпает во рту. Выпутываю одну руку из твоих волос, чтобы выключить воду, попадающую в глаза и ворующую у меня часть аудиосопровождения. Перед глазами плывёт. И вовсе не из-за воды, стекающей с чёлки. — Иди сюда, — тяну тебя за плечо, когда чувствую, что уже вот-вот. — Я же сказал, — убираешь руку и улыбаешься, прищурив миндалевидные глаза, — ты первый. Возвращаешься к члену, а руки собственнически кладёшь на задницу, подтягивая к себе ещё сильнее, провоцируя толкнуться глубже самому. Перед глазами картинка — сжимаю грубо твои волосы и, наплевав на хрипы и привычную заботу, не просто наслаждаюсь лаской, а трахаю тебя в рот. Забываюсь на мгновение, где фантазия, а где реальность. Подаюсь бёдрами вперёд, дёргаюсь сам же, когда стенки горла сжимаю член и тут же резко вынимаю, пытаясь удержать сперму рукой, но несколько крупных капель всё равно попадают тебе на губы и подбородок. — Прости, — наклоняюсь снова и засасываю твои распухшие горячие губы. Стонешь в поцелуй и, стоит углубить, кончаешь, дёрнувшись и выругавшись.

***

День пролетает молниеносно. Вот мы спорим с водителем тут-тука, пытаясь торговаться, вот просим прохожих сфотографировать нас, в дурацких жёлтых дождевиках, на фоне Храма Изумрудного Будды, вот едем на BTS, прикалываясь над названием, вот я в секонде говорю о том, что в этих белых джинсах твоя задница заслуживает отдельной строки в списке Всемирного Наследия ЮНЕСКО, а вот мы уже разодетые по науськиванию Виктора, который грозился, что в шортах и майках-алкоголичках нас не пустят ни в одно приличное и даже неприличное заведение, собираемся знакомиться с ночной жизнью Бангкока. — Почему вы одеты, как две проститутки? — выдаёт вместо приветствия Алёхин, когда звоним ему перед выходом по видеосвязи, чтобы поздравить с днём рождения. — Так и было задумано, — отвечаю, поправляя сползающюю с плеча сетку. — Как элитные хотя бы? На тебе белые высокие джинсы с дырками в полбедра и чёрная, узкая, точно это вторая кожа, майка. Ты даже не отбивался особо, сам понял, насколько горячо выглядишь. На мне широченные штаны с резинками внизу и низкой посадкой, и блядский не закрывающий пупок топ под грубой сеткой. — Как те, которых дальнобои подбирают, — в кадре появляется Игорь, тут же исчезая, а Ваня идёт на улицу, где на пледе валяются Макс и Лёня с намазанными солнцезащитным кремом носами. — Поболтайте пока, — Ваня передаёт телефон, и на экране довольные лица Макса и Лёни. — Офигенно выглядите, — комментирует первый. — Зай, я тоже хочу в Таиланд. — Из нас двоих ты работаешь, — слышен на заднем фоне голос именинника. — Со мной поедешь в качестве эскорта? — ржёт Макс, вскакивая с пледа, и в кадр попадает небольшая мангальная зона арендованного, видимо, домика. — Я столько не насосу. — Придумаем что-нибудь, — отвечает Макс прежде, чем телефон у него забирает Легков. — А я думал, что это мы в нашей компашке типа клея, соединяющего всех вместе, — говоришь, ещё раз поправляя крупную цепочку на шее. — Не перебор? — Секси, — отвечает Лёня. — Игорь и Ваня неожиданно крепко спелись на фоне общих интересов. — Брюзжания, сарказма и ненависти ко всему живому? — уточняю, пристаиваясь сзади и сжимая твой манящий зад ладонями. — Вот этих интересов, ага, — отвечает Лёня. — Жесть вы конечно соски-нереалки. — Завали, и ты туда же, — бубнишь, но улыбаешься. — Да мы просто все завидуем. В клуб идёте? — спрашивает, возвращаясь на плед подальше от уже громко спорящих о чем-то Макса и Вани. — Аккуратнее там, ну, знаете, не брать ничего у незнакомцев и всё такое. — Хорошо, мам, — отвечаем вместе, и попросив передать поздравления имениннику и пожелав хорошего вечера, прощаемся.

***

Жалеем этой ночью лишь о том, что не заправились перед выходом. Ценник на баре конский, так что заказываем только «very-very strong», чтобы сразу унесло. Бармен предлагает нам сет шотов коктейля «Смерть после полудня», я бы назвал его «Смерть от голода с пустым кошельком», но мы выбираем подумать об этом позже, и повторяем его трижды. В клубе, как и во всем Тае жарко. Ты пьяно шепчешь, что если бы у нас ещё остались деньги на текилу, ты бы выпил её из моего пупка, а я напоминаю, что ты перепутал, и это не мой кинк. На танцполе тесно. И да. Это то, что мы оба любим. Нет причин не липнуть друг к другу. Нет причин не лапать твой потрясающий зад. Нет причин тебе не лезть мне под майку прямо посреди толпы. Музыка то бешеная, то как нуга и как тайская речь — тянущаяся. Плавящая и заводящая. Градус в крови и общее настроение вседозволенности стирает рамки на раз-два. В какой-то момент ловлю себя на мысли, что поцелуй под заевшую этим летом «Hit Me Up» не закончится просто так. Диджей врубает трек на повтор. Под конец песни я готов сожрать тебя прямо здесь, а ты с полными глазами чертей тащишь меня в сторону туалетов. Но когда уже подходим к кабинке, успев пососаться рядом, пока освободится хотя бы одна, меня озаряет. — Мы не будем тут трахаться, — говорю тебе на ухо, прикусывая мочку. Сил оторваться нет совсем, так что мои слова звучат как заигрывание, но ты не был бы собой, если бы не понимал меня даже без слов. — Хочешь вернуться? — спрашиваешь, не спеша убирать рук с моей шеи. — Да, только не в клуб, — целую тебя ещё раз. Сладко, несмотря на горькое послевкусие абсента, развязно. — Нам же обещали делать музыку погромче. Из такси практически вываливаемся, смеясь и быстро коротко целуясь, на заплетающихся ногах. Таксисту поебать максимально. Всего лишь двое пьяных молодых туристов, приехавших глотнуть свободы. Ночь не прибавила прохлады, несмотря на только что снова закончившийся дождь. В комнате по-прежнему душно, но как же похуй. Выдергиваю твою майку из джинсов прямо у двери, едва та захлопывается за спиной. — Oh, baby girl, we gonna fuck, fuck, fuck all night, — поёшь, вытаскивая мой ремень из шлёвок. И как только ловкости хватает. — Серьёзное заявление, — усмехаюсь, тут же наклоняясь, чтобы поймать губами сосок, а потом и второй, заставить тебя выгнуться навстречу. — Обещаешь? — Да, — отвечаешь, не раздумывая, и, помогая мне стянуть штаны, подталкиваешь к кровати. — Я очень хочу тебя трахнуть, — говоришь, задирая мой и без того короткий топ вместе с сеткой и выводишь языком круги на впалом животе, будто вспоминая те слова про текилу. — Даа, — мурчу практически, подставляясь и стягивая остатки одежды, умудрившись чудом не запутаться в сетке. — Долго же ты зрел, — усмехаюсь, поднимаясь на локтях и тянусь за смазкой в тумбочку. Как хорошо что здесь реально на расстоянии вытянутой руки всё что нужно. Пока открываю колпачок ты успеваешь снять штаны вместе с трусами, так что на тебе остаётся только та самая цепочка. — Оставь, — цепляю пальцем, когда наклоняешься поцеловать, и тяну на себя. — Тебе идёт. Затыкаешь своим языком, нагло шарящим у меня во рту. Растворяюсь во всём этом настолько, что упускаю момент, когда ты умудрился вылить смазку себе на пальцы. Один не напрягает практически, у тебя маленькие руки и тонкие пальчики. — Ещё, — прошу, погладив тебя по взмокшей спине. — Добавь сразу второй. — Уверен? — Пожалуйста, Тём, — выдыхаю, тут же инстинктивно расстраиваясь, когда внутри становится пусто, но ты не заставляешь долго ждать. Два уже более ощутимы, а когда чуть разворачиваешь кисть, сильнее раздвигая мне ноги, чтобы улечься между ними, по хребту проходит небольшой разряд. — Ещё. Уже не просьбой звучит. Не узнаю собственный голос, а ты усмехаешься. Третий не добавляешь и наоборот замедляешься. — У нас вся ночь впереди, не гони, — не прекращая плавно и нежно двигать пальцами, давишь мне на бедро, мешая самому подмахивать. — Хочу чтобы тебе было хорошо, а не больно. — Прямо сейчас мне будет очень хорошо с твоим членом внутри, не издевайся, — умоляю, прижимая тебя ближе ногами и лапая везде, где дотянутся руки. Сдаешься, позволяя двигать бёдрами, насаживаясь на пальцы. Когда улавливаешь, что расслабляюсь, добавляешь смазки и третий палец, параллельно спускаясь ниже. От шеи к груди, от груди к рёбрам и животу. — Блядь, — задыхаюсь, когда берёшь снова глубоко, по самые яйца, расслабляешь горло, как сам тебя учил, и не прекращаешь двигать рукой в том же темпе, что и ртом. Прикрываю лицо руками и дёргаюсь от беззвучного смеха. — Ты чё? — выглядишь напуганным, отстраняясь со звуком вылетевшей из бутылки пробки, от чего мне становится ещё смешнее. — Ничего, просто музыка стала ещё громче. — Плевать, завтра нас здесь уже не будет, — отвечает мой маленький персональный демон с нечеловеческой улыбкой, снова вбирая на всю длину, но лишь на пару секунд. Переворачиваешь меня и подталкиваешь глубже на кровать, к стене. — Обопрись руками, — шепчешь, прикусывая плечо и устраиваясь сзади. Толкаешься сразу глубоко, уложив руки на мои подрагивающие бёдра. Спустя несколько медленных, с оттяжкой, толчков, позволяешь откинуть затылок тебе на плечо и берёшь куда быстрее, грубее. Как будто я куда-то денусь, если не будешь впиваться пальцами в неподдающуюся загару всё ещё бледную кожу. Растворюсь, расплавлюсь от твоего жара, если не втянешь губами кадык, чтобы на языке чувствовать каждый рвущийся из гортани стон. Алкоголь мешает быстро кончить, как бы не хотелось этого душой и телом, так что обещание ты сдерживаешь. Так долго мы кажется никогда ещё не трахались, но после первого раза, вымотанные, липкие и всё ещё пьяные, мы заводимся снова. Седлаю тебя, руками сжав плечи, и лицом к лицу оказывается ещё круче. Третий раз случается, когда уже из совсем освещённой вставшим солнцем комнаты уходим в душ. Прохладная вода ощущается благодатью, возвращает к жизни, и нам обоим кажется, что сил у нас ещё полно. Спойлер: хватает их только на взаимную дрочку и ленивые, до ужаса нежные, поцелуи со вкусом ржавой воды и… счастья? Сдавая ключи уже к обеду, сгораем от стыда, обнаружив, что ночью Виктора сменила какая-то девчонка, ни слова ни понимающая по-русски, но смотрящая на нас слишком понимающе. — Знаешь, без кондиционера было не так уж плохо, — толкаю тебя, притихшего у иллюминатора, плечом. — О чем задумался? — Как будто бы уже начинаю скучать. — По Бангкоку? — спрашиваю, но получив вместо ответа только грустную улыбку, продолжаю. — Когда мы вернёмся домой, будет пиздецки сложно не брать тебя за руку на людях. — Я никогда раньше не думал об этом, — смотришь в окно и снова на меня, на наши переплетённые ладони. — Мне всегда казалось, что быть собой достаточно в кругу близких друзей или за дверьми квартиры. — Хочешь уехать? — догадываюсь, потому что сам не перестаю крутить эту мысль на задворках сознания с того дня, как мы сошли с трапа около месяца назад. — Сюда? — Не знаю, — пожимаешь плечами. — Тайский такой странный язык, — усмехаешься, стрельнув глазами на женатую пожилую пару, о чем-то спорящую справа от нас. — Не хочу бросать деда. — Он больше не один, у него есть Анна Степановна. — И дочь, — отвечаешь, задумавшись. — И дочь, — глажу большим пальцем внешнюю сторону твоей ладони. — У нас будет время, чтобы подготовить его, да? Тебе ещё три года учиться в универе, и, в конце концов, словарный запас английских слов у нас на двоих на пару тетрадных страниц. — Ну, может, с двух сторон, — фыркаешь, снова залипая в окно. — Скачаем Дуолинго? — В сентябре, когда вернёмся, — соглашаюсь, утыкаясь носом тебе в шею. Как же приятно ты пахнешь. В твоём естественном аромате столько нот. Солнце. Молодость. Надежды. Мечты. Любовь.