Блёстки и гниль

      violent youth — crystal castles       Санзу ударил больно. Пальцы мертвой хваткой на его запястьях сжались, пока он его душил. Они покатились по полу и Хайзаки больно врезался головой в ножку стола, думая, что его череп раскололся надвое. Бутылка, которую так непредусмотрительно поставил Курокава на самый край, сделала в воздухе сальто, приземлившись прямо на плечи Санзу. Розоватая жидкость забрызгала не только чужую одежду, но и любимую футболку Хайзаки с Боуи.       — Блять!       — Блять.       — Ну что, охуенно, — раздражённо бросил Санзу и слез, больно пихнув Хайзаки ногой. — Поднимайся.       — Чего? — спросил дезориентированный парень, которого только секунду назад молотили кулаками. По лбу стекала липкая розовая струйка и он вытер еë рукой, ещё больше размазав жидкость по своему лицу. — Отстирывать?       — Ты и правда отсталый, — негромко произнёс Санзу, тяжело вздохнув, будто он отец-одиночка с охуевшим до невозможности сыном. — Отстирывать.       В ванной Хайзаки снял футболку, обнажив болезненную худобу и келоидные рубцы на руках, небрежно уложил испачканную футболку на стиральную машинку и щедро полил пятна синеватой жидкостью пятновыводителя. От неё приятно пахло чем-то свежим, а консистенция напоминала жидкий кисель. Сладковато-цитрусовый запах наполнил комнату и пятна принялись исчезать. Довольный результатом, Хайзаки поставил бутылку на место и сел на бортик ванны, тяжело выдыхая.       — Видимо сегодня опять шляться по улицам, — задумчиво сказал парень, размышляя о том, что он будет делать сейчас, после того, как Санзу уйдет и он останется один на один с давящим, бесконечным одиночеством, сулящим лишь новые порезы.       — Спроси давай.       — Мы не в грëбаном Бойцовском клубе, — угрюмо хохотнул Курокава.       — Оно и верно, моей второй личностью не может быть такое убожество, — бросил словесную шпильку Санзу, недовольно осматривая себя в зеркало на предмет неидеальностей. — Так ты спросишь уже?       — Можно у тебя переночевать? — смущëнно выпалил Хайзаки, понимая, что потом об этом пожалеет. Но оставаться наедине с собой он не мог.       — Нет.       Минута прошла в неловком молчании, которое прервал сам же Санзу.       — Но тебе повезло, что пятница. И повезло, что я такой добрый сегодня.       У всех свои ассоциации со словом вечеринка. Кто-то думает о веществах, вышибающих последние мозги, кто-то об алкогольном смоге и ртутных кольцах никотинового дыма. У Хайзаки тоже свои собственные ассоциации — сырая ткань, неприятно обхватившая горячую кожу на спине, отвратительная гусиная кожа на озябших руках. Толкающиеся потные тела. Он ненавидел вечеринки, впрочем, его никто на них и не звал никогда. Но он покорно согласился, борясь со странным чувством неловкости, ведь всё на свете лучше, чем разлагаться в одиночестве в квартире всю ночь.       — Чего расселся? — он почувствовал ощутимый толчок в бок. — Сейчас пойдём.       — Ага.       Курокава кивнул, поднимая расслабленное тело с бортика. Он накинул толстовку, висевшую на сушилке, чей капюшон сейчас примял начинающие отрастать волосы. Ничего, не в первый раз так на холод выходить. Может, даже повезёт, и он не подхватит менингит. Уже на улице, спрятав голову в капюшон и закутываясь поплотнее, он слышал все звуки приглушёнными, словно сквозь толщу воды.       До магазина идти оставалось недалеко. Удобное всё-таки местечко — рядом, дёшево и сердито, покупай что хочешь.       Возле магазина стояла группа детей, которые, очевидно, праздновали чей-то день рождения, держа в руках воздушные шары разных цветов и что-то радостно крича. В один момент они выпустили их в небо из по-детски худеньких рук. Когда шары сдуваются и выгорают на солнце, они становятся похожими на медуз — основной рацион морских черепах. Они проглатывают сдутые воздушные шарики и это наносит серьёзный вред их здоровью. Хайзаки остался на входе, прислонившись спиной к стене, пока Санзу зашëл внутрь.       По жилам текла аспидная агрессия. Душа давно сгнила, стала уже давно просто чем-то смутным, неопределенным и ненадежным — корреляция с осенью, хотя, возможно, Хайзаки просто простужен. Он слишком рано познал смерть и боль. Многих ли в его жизни не стало лишь потому, что он был слаб слишком долго; слишком долго сидел под своим стеклянным куполом, отрезающим меня от реальности? Или может быть все потому, что он просто неудачник? Ему должно быть плевать, напомнил онсебе.       Отъехавший грузовик открыл ему вид на побережье, на слабые волны и на небо, затянуто пресно-серыми тучами. Хайзаки любил море с его темной водой, в которой плескается и рябит отражение набегающих с севера грозовых туч. Море любило его — посылало ледяной ветер, дышало в лицо прохладой. И он вспомнил, как кричал во все горло, что хочет жить, как его обычные сверстники и быть по-детски счастливым. Но сейчас он смиренно молчал и ждал, принимая все невыносимые минусы мира, как должное.       Потому что ему всё равно. Должно быть.       Санзу вывалился из магазина с двумя большими пакетами, в которых были плотно утрамбованы банки с пивом, бутылки с креплёным дешёвым вином, и несколько стеклянных пузатых бутылок с более крепкими напитками. Он вручил более внушительный пакет Хайзаки и шаркающим шагом направился в другую сторону.       — Не жалко тратить столько денег на всё это? — нарушил молчание Куросава дурацким вопросом.       — Глупый. За свои деньги я бы это не брал.       — А. Понятно, — диалог явно не клеился.       Квартира, к тому времени, как они подошли туда, гудела так, словно это улей полный сумасшедших пчёл. Чуть что — ужалят. Дверь квартиры изрезана чем-то острым и изрисована граффити: Хайзаки не удивился, когда открыл тот самый высокий амбал, который был с Санзу в тот вечер, когда его чуть не напиздили.       — Привет, Харучиë, — поздоровался он и вперил взгляд серых глаз в Хайзаки, неловко мявшегося у порога. — Нахуй этого притащил?       А ведь Хайзаки мог запросто его ударить. Это совсем просто, сжать руку в кулак, замахнуться и вложить в удар всю силу. Этого парня хоть и били сотни раз, забавно даже, стоило только представить, какое поражённое лицо у него будет, когда прилетит от такого задохлика.       — Ты это, сынок Курокавы? — спросил высокий. — Тебе что, спать негде?       Хайзаки мотнул головой и снова перевëл взгляд на спутника. Фамилия отца по-хозяйки лежала на языке парня. Он сам и «Пап» порой выдавить не мог, пока организм его погибал под тяжёлыми ударами. Под пальцами отца, по большому счёту, гибнет всё живое. Он как чума, как библейский всадник апокалипсиса, возродившаяся проказа.

***

      Уже долго Хайзаки сидел на балконе в чужой чёрной куртке, пропустив тощие ноги сквозь промежутки в кованых перилах и пялился на улицу, погрузившуюся в беспробудный мрак. Он потерял счёт времени. Музыка звучала из другой комнаты — слов песни не разобрать, но он знал, что это Violent youth. Красно-синие блики вырывались через стеклянную балконную дверь. Они на затоптанном полу, на старой тёмной толстовке и на перилах.       На балкон вышел ещё один человек и стал у стены, закуривая. Он был немного пониже Курокавы и его волосы были такими белыми, что светились в неоновом освещении, обрывками достающего до балкона.       Горло по-прежнему обжигало, но уже не так сильно, Хайзаки привык. Взгляд расплывался, но недостаточно для того, чтобы он не сумел распознать в парне мрачного Санзу, чей разум, казалось вечно плавал в омуте несчастья. Хайзаки бы не удивился, скажи кто, что Санзу дома носит камзол и спит в гробу. Нет — под потолком, головой вниз, зацепившись ногами за перекладину, поэтому он весь такой худой и длинный. Санзу был настолько странным, что его непременно захотелось растормошить.       Красный мягкий цвет сменился на неоново-синий, на редкость мерзкий и отталкивающий, хотя Хайзаки, в принципе, было плевать на него, потому что дрожали руки. Зато хотя бы кровь из носа не течёт, как обычно, пачкая горячими каплями пол. Его не хватит до конца ночи.        Это не его вечеринка.       — Веселишься? — пьяный, поднялся он на ноги и опëрся рукой о дверной проём, чтобы не упасть.       — А не видно? — задал риторический вопрос Санзу и его негромкий голос почти не было слышно из-за музыки. — Чего пристал?       А ничего. Наверное, лет в восемь, когда Хайзаки прочел одну из тех страшных статей про живых мертвецов, которые каждые две недели писались в блоке мистики местного журнала и ему вдруг пришло в голову, что некоторый люди и есть живые мертвецы. Как он сам. Он жив, да, но всем глубоко похуй на него, от чего он умирал раз за разом. Всем похуй на мертвецов и на их чувства.       Парню напротив не надо было бежать, как Курокаве, по движущемуся полотну жизни, дабы удержаться и напомнить всем, что он, вообще-то, ещё жив. Он знал, что оно и так доставит его куда надо. Санзу надел чёрное пальто, до той поры висевшее у него на руке.       — Уходишь?       — Да, — как-то потерянно ответил он, секунду помедлив и поискав глазами кого-то через стеклянную дверь.       — Куда? — зачем-то спросил Хайзаки.       — Не знаю. По улицам пошляюсь, наверное.       — Можно с тобой? — Хайзаки определённо свалит это на алкоголь в крови. Сейчас похуй — химия всегда делает человека смелее, чем он есть.       Санзу удивлённо посмотрел на него и кажется, это первая эмоция за все время, пока они находились здесь, на этой вечеринке уродов.       — Ладно.       Они пробирались сквозь толпу пьяных тел. Хайзаки шëл спокойно, обходя людей, чтобы ни на кого не налететь, а Санзу шëл просто так — люди сами обтекали вокруг, стараясь не врезаться в него, мало ли что.        Парень схватил со стола зелёную бутылку с вином и засунул её в глубокий карман, куда она, как ни странно, хорошо поместилась. Только горлышко сильно торчало. Хайзаки уцепился пальцами за рукав чужого пальто, чтобы не потерять в толпе. Сильно сжал пальцы, ткань мягкая и приятная на ощупь, хотя возможно, это всё из-за алкоголя. Отпустил он его только на улице, когда они прошли коридор, спустились по металлическому лестничному маршу и вышли на свежий воздух, где Хайзаки шумно вдохнул солоноватый кислород, стараясь отойти от спёртого воздуха внутри квартиры.       Они шли по опустевшей набережной, огороженной от моря широким парапетом, на который Хайзаки и запрыгнул, глядя на безмолвную воду, которая лишь время от времени шипела волнами, прибивающимися к каменистому берегу. Море молчало.       Хайзаки не знал, сколько времени они шли вот так, молча, по пустынным улицам, изредка сталкиваясь плечами друг с другом. Асфальт был влажным, красиво переливался под белым и жёлтым светом фонарей, а действие алкоголя начинало ослабевать. Всё интересное уже было позади. Санзу, холодный и сливочно-худой, с белоснежно-белыми волосами с сероватым отливом, как брюхо рыбы, подошëл сзади.       — Ëбнешься. Слезай.       — Лучше сам иди сюда, — сказал Хайзаки, и спрыгнул с широкого парапета вниз, на крупную гальку.       Он безропотно вскарабкался за Курокавой и удачно приземлился на обе ноги. Бутылка в чужом кармане звякнула и Хайзаки достал её, заманчиво потрясая ею в воздухе.       — Разопьём?       — Забыл? Я не пью, — сказал Санзу, а сам Хайзаки шагнул назад и остановился в паре-тройке шагов от моря. И упал, как подкошенный, на камни. Чужая случайно украденная куртка затрещала, но ему уже было плевать.       Солнце давным-давно село, луны тоже не было видно. Ветер тяжело перекатывал волны, которые практически лизали подошвы конверсов.       — Я устал, — незамедлительно сказал Хайзаки, делая глоток. Жидкость мерзкая на вкус, он не прочь бы был сблевать.       — Дерьмовый день?       — Я даже говорить не хочу, — вздохнул он и заметил, как стоящий неподалёку Санзу запустил руку в карман.       — Дай кредитку, — Хайзаки безропотно протянул ему карту, зачем-то предупреждая о том, что на ней всего пара сотен йен.       На коленке Санзу почти что профессионально растолкал таблетку и поделил её на две небольших дорожки.       — Что это? — настороженно спросил Хайзаки.       — ЛСД, — кивнул в ответ Санзу и зажал одну ноздрю пальцем, втягивая в себя дорожку. — Тебе даже предлагать не стану.       — Жалко?       — Откажешься, — усмехнулся Санзу и уже зажал вторую ноздрю пальцем, как вдруг Хайзаки остановил его.       — Подожди, — он даже не взвесил всё за и против. В конце концов жизнь его не разрушить, он прекрасно справляется с этим и сам. — Я буду.

***

      Санзу откинулся назад. Хайзаки сделал то же самое.       — И когда начнётся?       — Да скоро совсем, — усмехнулся ему Санзу, поворачивая лениво голову влево.       Полночи прошли в безудержном веселье, которое не нарушали мрачные мысли и догадки. Смеясь, Курокааа дотягивался до низких искрящихся звёзд, под рёбрами светились органы, вены пульсировали, грозясь вырваться наружу и начинали светиться изнутри. По ним текла индиговая жидкость, и Хайзаки почувствовал приток прохлады, который погнал приятные мурашки по спине вниз. Тело Санзу искрилось просвечивающими светящимися сетками вен.       — Эй, Богу ведь на тебя плевать, — сказал Санзу, падая на прибрежную гальку и утягивая Хайзаки за собой. — Ему плевать, что в этом мире есть ты, грëбаный суицидник.       — Вот бы разнести этот чертов мир в клочья.       — Да-а, — протянул Санзу, расслабленно откидываясь назад. — Мы заставим этот жалкий мирок нас ненавидеть. Мы заставим Бога нас ненавидеть.       И Хайзаки не знал, что двигало им в тем момент, когда он прижался ближе к чужому холодному телу, оставляя между ними зазор меньше, чем между двумя сжатыми в рукопожатии ладонями. Не знал, что двигало им в тот момент, когда он оказался слишком близко к искрящемуся синими прожилками парню.       Не знал, что двигало им в тот момент, когда он поцеловал Санзу Харучиë.