Психология моей души

— Можно, я останусь? — тихо спросил голос из темноты. Грубой и обволакивающей все предметы темноты, что скрывала и хрупкий её силуэт, — Я всегда буду рядом, но ты только позволь. Молчала в ответ тишина, жестоко ударяя в самое сердце. Её маленькое и хрупкое сердце, что стучало сейчас так часто, бившееся в костлявой клетке рёбер. Раз. Вздымается грудь. — Ты ляжешь — я задую свечи. Уйдёшь — закрою дверь и стану ждать. Накричишь, разозлишься, расстроишься — перетерплю и помогу тебе. Ты не прогоняй только… Белая ручка протянулась из темноты и коснулась мускулистого плеча, сжалась медленно. Слабо, в отличие от хватки мужской. Прошлась по горе широкой спины. Одинокая свеча дрожжала, напуганная также, она не решалась разгореться пламенем, но не гасла даже под потоком злостного ветра. Сделав шаг к столу, видна стала фигура. Миниатюрная и жалкая. Шаг к нему, неуверенные движения и касания. Беззвучными оставались оба, но непрерывно обходя, смелела тень. Дрогнули губы в дикой улыбке, когда туманный взгляд вырвал из мрака освещенное на миг родное лицо. Ох, как сер он был, как душен. А его глаза всё-равно были приятны её взору, искрились, как когда-то раньше, смеялись тихо и наигранно, как обычно. Два. Она задумалась, приговаривая вслух. — Странно. Твой образ всегда в моей голове одинаков. Ты всё такой же, как в первую нашу встречу. Мы были ещё не знакомы, но ты мне сразу запомнился и понравился. Невероятный. «Сеньор, ваши черты достойны кисти самого известного и талантливого художника нашего века…» Как я была дурна, обращаясь с подобными речами. Мой детский нрав, глупая юность и чрезмерная восприимчивость. Они сыграли злую шутку, обратив всё моё внимание на тебя. Однажды увидев тебя таким… Ты сидел за соседним столом в компании друзей и совершенно не общался с чужими и гостями. Я была гостьей. Простой и незначительной гостьей твоей истории, всего лишь. Твои острые черты лица были слишком идеальны, чтобы не выделяться из толпы тихих лиц. Яркий и особенный — твои кудри, глаза, скулы. Я видела всё, всё заметила и, о! как я хотела запечатлить этот момент. Твой манящий образ на фоне красного закатного неба. Такое невозможно забыть. Несколько дней я пыталась сохранить таинственный облик, пока моя тётя не облегчила мои страдания. Оказалось, вы были знакомы. Познакомились и мы. Могла ли знать моя тётя, когда вела самостоятельно под руку к вашему дому, что всё так выйдет? Клянусь, она называла происходящее моей обычной детской привязанностью и слабостью. Но это не было только слепое влечение, или жажда искусствоведа и ценителя получить дорогую вещицу. Я влюбилась бездумно и случайно. Навсегда. И опять зазвенела тишина, распугивая даже глупый мрак. Отступали тени, уступая место предрассветным бликам. Меркла свеча по сравнению с небесными красками. Не нужным становилось её горение. Бесцельным и лишним. Нелепыми казались и осколки, рассыпанные по всей комнате; краски, оставшиеся надолго отпечатком на стенах и одежде. — Пейзажи твоей души, как и картины, недостойны глаз даже самых изысканных зрителей. Они слишком прекрасны, чтобы любить после них весь мир, себя, свою жизнь. Но не ты же всему виной. Ты проникся, познал, каков ьыть может мир идеальный, страшный и превосходный. Твоя душа кричит сотней диких мыслей, что рвутся, превращаясь, в итоге, в работы. Бедняк скажет о твоих шедеврах больше, так зачем же организовывать выставки дорогостоящие, никому ненужные и безрезультатные? Ты непременно выше аристократов, настолько, что не можешь докричаться до них ни текстами, ни призывами, ни краской. А пьяница поймёт тебя лишь оттого, что не тянет его стыд за ложные суждения и истины. Недостойно их сравнивать. И тебя с ними тоже. Нас. Определённо, я тоже сумасшедшая. Ты об этом знаешь, просто никогда не говорил. Меня гложет осознание своей уникальности, ведь и мы с тобой на разных уровнях. Я чувствую, ты думаешь. Бесполезен спор материалиста, идеалиста. У нас разная истина, но ведь это к лучшему? Мы как Гераклитовские противоположности. Будем вести войну и борьбу, будем дополнять друг друга и переходить один в другого, пока не станем единым, окунувшись в мировом пожаре. Почему он противоречил Фалесу? Может, мы правда вода, а не огонь. Хотя если учитывать положение о вечном движении, то проще обозвать всё стихиями. Ах, нет, я чувствую, что все твои объяснения для меня до сих пор чужие. Она запуталась, выбираясь из чащи мыслей, потеряла тропу и теперь испугалась. Прикрыла рот ладонью, сожмурилась. — Безумны мои речи, подобно дикой птице. — Замолчи. Он заговорил, осквернив комнату грубым голосом. Дёрнулся, спугивая любимую, встал и подошёл к окну. Ещё чётче осветились его лицо, фигура. Моргнули голубые глаза и опустились на тянущийся вдалеке лес. Качались острые верхушки вечнозелёных елей, кроны колючих сосен и тряслись берёзовые листья, медленно и хаотично падая на мёртвую траву. Жёлтый, зелёный и бардовый. Дёрнулась и женская ручка, но не сжалась, а открыла ладонь. Пылали щёки, но в комнате было холодно, морозило.