Оплата платежными картами НЕ РФ скоро будет отключена
Подробнее
переводчик
Автор оригинала: Оригинал:
Размер:
15 страниц, 1 часть
Описание:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
273 Нравится 10 Отзывы 44 В сборник Скачать

чем я это заслужил?

Настройки текста
Примечания:
Игорь Гром работал всю свою сознательную жизнь. Он поступил в полицейскую академию сразу по окончании школы — ему, в отличие от менее сознательных ребят, не пришлось разменивать год на переподготовку к ЕГЭ. До этого была череда подработок: подмастерьем на авторемонтном заводе, что ему действительно нравилось, и помощником официанта в фешенебельном ресторанчике, о чем он предпочитал не вспоминать. Затем практика, рекомендации, защита диплома. У Игоря едва ли выдался десяток выходных с тех пор, как ему исполнилось двенадцать, и вот он в одночасье стал безработным. Он не сомневался, что Федор Иванович будет бороться за его восстановление — видит бог, его уже несколько раз "увольняли". Но Стрелков, ублюдок с акульей лыбой, сделает все возможное, чтобы помешать. Если Грому и позволят вернуться в органы, то не раньше, чем закроют дело Чумного, а это может занять… недели. Месяцы. Потом, чего доброго, оформят случайного фигуранта — вроде мальчишки Макарова или кого из мелкой шушеры, охочей до погромов и уличных драк, — дабы не пятнать висяком репутацию фсбшника. Игорь понятия не имел, куда себя приткнуть на все это время. В утро своего увольнения он чуть не поддался досаде: сорвал психологический портрет Доктора, поднялся на крышу и облил керосином. Просидел там, чувствуя себя до невозможности глупо, всматриваясь в мятые, замызганные отпечатками пальцев листы. Вскоре кто-то из жильцов нарушил его уединение — Гром в спешке собрал бумаги, унес обратно в квартиру и аккуратно разложил сушиться на простаивающем без дела обеденном столе. Прокопенко позвали на ужин — он ел без аппетита, скованный неловкостью и печалью. Неудобно было смотреть в глаза бывшему — уже точно — начальнику, а заодно и теть Лене, и читать в них незаслуженную доброту. Скомканно попрощавшись, побежал в магазин электроники — купить Юле новый айфон. Его она приняла отдельно от извинений, но груз вины стал на пару грамм легче. Теперь придется довольствоваться грошами, оставшимися на жизнь, в течение двух недель, однако Игоря это не слишком заботило. До расчета не так уж и далеко; на крайняк заглянет в интернет-кафе — там всегда есть бесплатный чай и печенье. Переоценка — вот что ему нужно сделать. Где-то посреди своих изысканий он свернул не в ту степь. Самодельные огнеметы, птичья краниометрия — в этом было так мало конкретики и много бессмысленной ерунды. Терзало смутное подозрение: истина близко, у самого носа, — и откроется, как открывается тайна оптической иллюзии, стоит взглянуть под верным углом. К себе он вернулся около полуночи, плеснул на палец водки и, сморенный, рухнул на диван. Гром успел задремать, когда дом огласила трель домофона. Поморщился: от резкого пробуждения заколотилось сердце, к нему добавился звон в ушах. Или не звон, а чужая настойчивость — кто-то очень хотел, чтобы его впустили. Вероятно, заеденный совестью Дубин. А, может, сосед сверху, слишком пьяный, чтобы различать цифры. Мало кто, помимо четы Прокопенко, знал, где живет Игорь. Собственное тело показалось ему неподъемным, от сна в неудобной позе заныл каждый синяк. Но домофон продолжал разрываться — этот обмудень, кем бы он ни был, не думал убрать палец с кнопки. — Да иду я, Господи. Не запутаться бы в штанинах… Игорь прищурился, вглядываясь в крошечный экран: на улице бушевал ливень, и очертания силуэта, окутанного водой и тенями, размывались. Лица под капюшоном толстовки было не разобрать. Он со вздохом поднял трубку: — Гром. Фигура вздрогнула, поплыла фонарными бликами — и дернула головой, видно, стараясь сфокусировать взор чуть выше блестящего влагой асфальта. Игорь закатил глаза: — Слушай, парень, я думаю, ты ошибся этажом. Здесь только я. Тебе, наверное, нужно на третий. Фигура подалась в сторону, в тусклый рассеянный свет — хоть под козырьком лампу еще не выкрутили, и то хорошо, — избавляясь от капюшона. — Разумовский? Мнущийся у обшарпанного подъезда миллиардер посмотрел прямо в камеру — тревожный и призрачно белый. — Майор Гром, — он затравленно оглянулся через плечо, — я понимаю, сейчас уже поздно, но… — Ему потребовалась пауза, чтобы оформить мысль — или набраться смелости ее озвучить. — Вы не могли бы меня впустить? Этот район несколько… — Точно! Конечно, — Игорь разблокировал вход и проследил, как Сергей исчез из поля зрения объектива. Пока скрипучий и старый, пестреющий сомнительным творчеством лифт поднимался на верхний этаж, Гром оценил убранство своего жилища: пустые контейнеры из-под китайской лапши, из которых впору пирамиду составлять, потолок, нуждающийся в побелке, пятна от штукатурки и спертый воздух. Что ж, не всем по карману жить в хрустальных дворцах. Или стеклянных башнях. Хотя насчет одного Юля была права: стоило, пожалуй, заняться установкой двери в туалет. Он щелкнул выключателем и по-быстрому прибрал журнальный столик, смахивая картонки и одноразовые приборы в мусорный пакет. Секунду спустя постучал Разумовский — до странного нерешительно, учитывая, как он вдавливал палец в кнопку звонка. Игорь посмотрел в глазок, убеждаясь, что больше незваных гостей на площадке не наблюдается; после этого отстегнул цепочку. На Сергее, сгорбленном, обхватившем себя руками, не было лица. Он мелко подрагивал — как Игорь сперва подумал, от холода: по квартире, забираясь сквозь щели в оконной раме, круглый год гуляли сквозняки — что уж вспоминать о почившем обогревателе. Миг спустя к нему пришло осознание: Разумовский трясся от ярости. — Мне сказали, что тебя уволили, — выдал он вместо приветствия, в сердцах не заметив, как перешел на "ты". — И тебе здравствуй, — хмыкнул Игорь. — Я заехал в участок, чтобы… А передо мной развели руками. Сказали, Стрелков вынудил тебя сдать жетон. Возразить Грому было нечего. — Откуда ты узнал мой адрес? — Прокопенко, — рассеянно пожал плечами Сергей. Черт возьми, Федор Иванович. — Но как тебя могли уволить? — он замаячил в прихожей. — Ты добился больше прогресса в деле Чумного Доктора, чем кто-либо другой. Если бы прошлой ночью тебя не оказалось в “Золотом драконе”, все эти люди… — он остановился, провел ладонью по волосам, досадливо хмурясь. — Политика. Ну разумеется. Это же ФСБ. Они не хотят, чтобы столь громкое дело раскрыл рядовой полицейский, вот тебя и подвинули. Ну конечно, — вновь прервался, кусая злую усмешку. — С девяностых ничего не изменилось. Наше правительство состоит из взяточников и бандитов! Игорь шикнул, прижав палец к губам. За смежными стенами никто не жил, но эти самые стены были картонными, а Разумовский своей экспрессией грозил разбудить полдома. — Здесь я с тобой более чем согласен, — вздохнул он. — Мне невдомек, чего ты со всего этого негодуешь. Сергей заморгал часто-часто, ошеломленно, глядя в упор: — Ты… ты спас мне жизнь. Ну да, было такое. Переключившийся на бурную драку, а затем сокрушенный новостью об увольнении Игорь о сем эпизоде как-то забыл. Он помассировал затекшую шею: диван ни на что уже не годился, надо бы заменить. — Любой на моем месте сделал бы то же самое. — Но не сделал, — резонно возразил Сергей. Естественно, нет. Кучка негодяев в мажорном шмотье, усыпанном блестками и конфетти, собиралась стоять и смотреть, как Разумовскому проломят череп, — после наивной попытки заступиться за них всех. Сергей это понимал — Игорю было незачем отрицать очевидное. На мгновение оба смолкли, встретившись взглядами и не зная, как поступить дальше. Наконец Игорь, спохватившись, жестом указал на гостиную: — Проходи, располагайся. Разумовский кивнул, но тут же закачал головой — темные от дождевой воды пряди завесили левый глаз. Они, оказывается, вились. Неуверенно взявшись за ручку двери, помедлил — и выдохнул: — Уже… уже и впрямь поздно. Мне не следовало тебя беспокоить… Гром отмахнулся от вялых, искренних лишь наполовину протестов: — Не волнуйся об этом. Я уснул на диване, а твой визит спас меня от необходимости посетить мануального терапевта. Впервые за их разговор Сергей рассмеялся — неловко и слабо, становясь обычным собой. — Хочешь чего-нибудь? Чай, кофе? — Игорь с улыбкой обернулся на полпути к кухне. — Боюсь, вендингового аппарата у меня нет. — Просто воды, если можно. Спасибо, — не сомневаясь в скромности своего гостя, Гром все равно порадовался, что тот не заказал ройбуш с тростниковым сахаром. — Ты убедился, что за тобой не велась слежка? — спросил он, ища кружку без щербинок, налета и трещин. — Знаю, звучит так, словно я паранойю, но последователи Чумного могут охотиться за тобой, обозлившись за инцидент в казино. — За мной никто не следил, я в этом уверен. Я дважды менял автобус. — Ты приехал на автобусе? — Эм, да? — подтвердил Сергей — приглушенно, будто сомневаясь в верности сказанного. Игорь усмехнулся собственным мыслям: а чего он, собственно, ожидал? Наверное, лимузин с шофером. Или зафрахтованный вертолет. По возвращении с кухни он застал Разумовского у окна, задумчиво водящим пальцами по ободранной раме. Из-под расстегнутой кофты виднелся принт на футболке — какое-то игровое фэнтези, Гром натыкался на рекламу в метро. — Это здание живописно и старо, — под корень срезанные ногти замерли на облупившейся краске, явно борясь с желанием ковырнуть. — Ты знаешь, что это была за комната? Игорь молча покачал головой, враз ощутив себя глупо, как подросток, взволнованным: профиль Сергея, аккуратный и чуть заостренный, был до странного мягок в блеклости фонарей. Растушевывался отдающим в оранжевый светом, грациозный и тонкий — Грому не хватало эпитетов описать в уме, какой он. — Может быть, колокольня. Игорь сглотнул, смачивая пересохшее горло и радуясь, что дар речи к нему вернулся: — Вряд ли это сравнится с твоей Башней. Разумовский уклончиво хмыкнул: — Есть в древних вещах красота, — и принял у Грома кружку, но к губам не поднес. Посмотрел в упор — ни капли уже не сердито, а откровенно. Решительно. — У меня очень хорошие адвокаты, — сообщил он после небольшой паузы. — Лучшие в своем деле. — Уверен, так и есть. — Я мог бы натравить их на Стрелкова. Завтра же ты вернешься на работу. Игорь со смехом зарылся пальцами в волосы: — Мне нравится, как это звучит, правда, но… Я не должен был находиться в “Золотом драконе” той ночью. Дело Чумного Доктора не мое. — Ты это не признаешь. — Нет, — согласился Гром, — не признаю. Но это факт, на который будет давить Стрелков, — он пожал плечами, стараясь вложить в тон побольше небрежности: — Может, так оно и лучше. Никакой бумажной волокиты. Сергей моргнул — на щеку упала светло-рыжая ресница; взгляд сделался непроницаемым. — Ты собираешься продолжить расследование? — Конечно. — …я понимаю, — выражение лица Разумовского изменилось всего на миг, будто туча закрыла солнце. Отчего потемнели глаза? От разочарования? Страха? Наваждение исчезло прежде, чем Игорь успел его прочесть. — Ты очень храбрый. Сергей приложился губами к кружке и медленно — словно давая пронаблюдать, как движется точеный кадык — осушил. Поставил на подоконник, в осторожности не издав и шороха, и повернулся к Грому всем корпусом. — Сейчас я тебя поцелую, — сказал он крайне серьезно. — Ты что? — Гром хотел было засмеяться, но не успел: его губ коснулись чужие губы. Нежные, робкие, они прильнули трепетно и воздушно; это и поцелуем назвать было нельзя. Игорь гулко втянул воздух носом, заставляя себя дышать, и дрогнул обвисшими по швам руками. Сквозь белый шум, во что превратились мысли, отметил шершавость — видно, рот у Сергея был восприимчив к холоду, пошел сетью трещинок. Гром разомкнул губы по наитию, бездумно и правильно, и Разумовский принял это за разрешение углубить поцелуй. Защекотал жар дыхания, мокро столкнулись языки, ладони уместились на талии; в чужом горле родился стонуще-слабый звук, отдающий вибрацией, как у раненого зверька, — это вернуло Грома в реальность. Он отстранился. — Погоди. Что? Сергей уставился на него — с шальным блеском в глазах и полуоткрытым ртом, разалевшийся, точно пьяный. — Я… — запнулся Игорь, — я думаю, нам нужно отмотать на минуту назад. Щеки у Разумовского побелели. Он кивнул — один раз, второй, третий, — будто в чем-то себя убеждая, и сжал губы в бескровную линию. — Я понимаю. Я ошибся. — Ты… Ох, черт бы меня побрал, — Игорь рассеянно провел рукой по щетине. Он не был готов это переварить — по крайней мере, не сегодня. Во рту фруктовой газировкой кислила чужая слюна. — Сереж. Всего минуту назад я даже не знал, что ты гей. Разумовский нахмурил брови, прелестно-невинный в своей озадаченности: — Правда? Об этом неоднократно шептались в СМИ, а уж желтая пресса вспоминает обо мне стабильно раз в две недели. Я думал, ты… — Я похож на человека, который читает глянцевые журналы? Сергей поджал губы. Туше́. — И ты, — Игорь сощурился, — пришел сюда с намерением предложить мне сделку? — Что? Нет! — От возмущения угловатые скулы вновь порозовели. — Я пришел, чтобы помочь тебе, — он плюхнулся на диван, отчего пружины протестующе скрипнули, и закрыл лицо руками. — Теперь я не знаю, чего хочу. Пару секунд, напряженных и неприлично долгих, Игорь просто смотрел — на пальцы, на опершиеся о бедра локти. Отстраненно подметил: блики на медной макушке имели тот же тон, что и новенькие монеты в пятьдесят копеек. — Ты в замешательстве, — собственный голос прозвучал неожиданно хрипло, тепло; Гром присел перед Сергеем на корточки и, положив ладонь ему на плечо, несильно сжал. Впервые за столько лет захотелось побыть психологом. — Прошлой ночью ты едва не погиб, а сейчас действуешь на чистом адреналине. Это абсолютно нормально. — Да нет же, — застонал Разумовский, — я не в замешательстве. И добавил на выдохе, смущенно и кротко: — Ты понравился мне еще в тот день, когда пришел в офис. Я сразу счел тебя привлекательным. Игорь усмехнулся: — Что ж, я польщен. Сергей отнял руки от лица, свирепо сверкая глазами. Он был… милым, в мыслях признался Гром, пускай и с запинкой. Четкость прорисованных линий немного смягчалась ртом, сочным и влажным, и потрясающим блеском глаз, светлых, как небо, — он, кажется, и злиться толком не умел. Рука сама потянулась к нему — в желании, которое Гром не успел понять, спешно себя одернув. Не коснулся запястья, волос — обличил щемящее чувство во вздохе: — Ты ведь совсем ребенок. Разумовский насупился, этим лишь подтверждая его слова. — Мне двадцать четыре. — Выглядишь моложе, — Игорь склонил голову вбок. — Здесь еще не обсохло. Он положил два пальца на чужой подбородок, слегка по нему постукивая, — Сергей уставился на его руку с расширенными в изумлении зрачками: — Ты смеешься надо мной. — Есть немного. Разумовский фыркнул, откидываясь на спинку дивана, ненавязчиво высвобождаясь из-под руки. — Могло быть и хуже, — отрезвляюще заметил Игорь. — Вдруг ты серьезно просчитался. Что, если бы я оказался ярым гомофобом? — А ты? — уточнил Разумовский, и в требовании Гром без труда опознал надежду. Беспечно пожал плечами: — Нет, это было бы лицемерием с моей стороны. Мужчины интересуют меня не меньше, чем женщины. На обработку ответа у Сергея ушло не больше секунды — и он весь как-то сник, обмяк, прижимая ладони к глазам. — Теперь я точно не знаю, что и думать. — Я думаю, — Игорь взял его за локоть, ставя акцент на "я" и отмечая, что даже сквозь толстовку прощупал птичьи хрупкую кость — взметнулся ряд неуместных ассоциаций, — уже очень поздно и тебе лучше начать собираться, если хочешь поймать такси. Он помог Разумовскому подняться с дивана, не дав себе ухватиться за мысль — дело Доктора и так ему чуть не снилось, а ныне и наяву омрачало моменты, с ним совершенно не связанные. Они поравнялись с боксерской грушей, когда Сергей, взъерошенный, как воробушек, и ничего общего со всякими птеродактилями не имеющий, сбросил его руку. — Я не в замешательстве, — огрызнулся он, повторившись; в голосе закипала сталь. — Я не в замешательстве, но прошлой ночью я действительно чуть не умер. Я провожу переоценку некоторых вещей. — Вещей какого рода? — вспышка чужого гнева осталась Громом, по долгу службы упертым и невозмутимым, незамеченной. И Разумовский разом остыл. Теперь он просто выглядел испуганным — испуганным и возбужденным. — Вещей, которые хочу, — он отступил на шаг, задев плечом грушу, и нервно облизнулся. — Вещей, которые я позволю себе получить. — И чего же ты хочешь, Сережа? — Прямо сейчас? — Разумовский застенчиво потупил взор. — Я хочу, чтобы ты меня поцеловал. Утыкаясь носом Сергею в челюсть, Игорь вновь подумал: он милый. — Полагаю, это можно устроить, — прошептал Гром в розовеющее кромкой ухо. Губы прижались к мочке: — А после? Сергей судорожно втянул воздух ртом. — А после, думаю, мне бы хотелось, чтобы ты отвел меня в постель.

***

«…отвел меня в постель». Разумовский был несколько старомоден и, вероятно, не слишком часто дело у него до пресловутой постели доходило. Это замечание вкупе с тем, сколь чутко он реагировал на самую незатейливую ласку — задрожал весь от поцелуев вдоль горла — насторожило Игоря. С трудом оторвавшись от кожи, теплеющей под губами, он деликатно взял того за подбородок.  — Все в порядке? Сергей кивнул, не открывая зажмуренных глаз, — ресницы его трепетали, и Гром не мог определить, испуган он или возбужден. — Давно не было? — У меня был… друг. Сотрудник “Vmeste”. Мы с ним… — в волнении Разумовский прикусил губу и коротко пискнул: разбитая, за сутки она не успела зажить. — Год назад он решил, что мы должны… вести себя в рамках профессиональной этики. — И с тех пор? Сергей помедлил, явно испытывая дискомфорт от своей откровенности, но все же покачал головой. — Хочешь остановиться? — Нет! Боже, нет. Просто дай мне минутку, — он сделал пару глубоких, размеренных вздохов, по-детски раздувая ноздри. Вжатый в стену, со сбившимися к локтям рукавами, бросил взгляд Игорю за плечо. — На диване? Гром пожевал губу: хлипкая рухлядь едва выдерживала его одного. — Давай на кровати? Сережа, с его богемной бледностью и худобой, с его выраженным фенотипом — а Игорь знал, на каком теле быстрей проявятся синяки, — покраснел гуще прежнего. Гром готов был поклясться, что видел, как наливаются едва не малиновым кромки ушей. — Только если… Только если ты сам этого хочешь. Игорь фыркнул, наклонился — и закинул Разумовского на плечо. Трюк, которым он еще в студенчестве пользовался на вечеринках, заставляя девчонок взвизгивать и хохотать, сработал и в этот раз — Сережа вскрикнул, безнадежно срываясь в фальцет, и задрыгал ногами. — Эй! — принялся колотить по спине. Ну, хоть разомнет. — Поставь меня! — Вы имеете право хранить молчание. — Игорь. Короткое путешествие мимо гостиной — и Гром с облегчением, в котором сам себе не признался бы, опустил Сережу на кровать. Тот приподнялся на локтях, разве что молнии из-под ресниц не метая. Впрочем, надолго его не хватило — буквально через секунду он разразился смехом. — Ты дурак. — А ты тяжелее, чем кажешься, — парировал Игорь, морщась. Ему и впрямь не помешало бы посетить мануального терапевта. Смех постепенно сошел на нет и улыбка ослабла на пару градусов, когда Разумовский понял, где находится. Шаркнув по изножью кровати, он сложил на коленях руки — было в жесте что-то трогательно покаянное. На Грома волной обрушилась нежность. — Я не сделаю ничего против твоей воли, — пообещал он, склонившись, чтобы заправить Сереже за ухо непослушную прядь. — Одно слово — и мы сразу же прекратим. — Не хочу останавливаться, — выдохнул тот. Игорь счел его взгляд, поплывший и томный, за разрешение. Стянул через голову, не расстегивая, рубашку — и авансом устыдился перед теть Леной: послышался характерный треск. Но муки совести быстро исчезли; ни разу не тщеславный, он не мог не порисоваться игрой мышц, их рельефом, наблюдая чужое завороженное лицо. — Нравится то, что видишь? Сергей, сглотнув, закивал. Это и позабавило, и придало ускорения — вслед за рубашкой последовали штаны. Гром не имел привычки носить белье и потому вернулся к кровати, опершись коленями по обе стороны от ног Разумовского, уже полностью голый. — Знаешь, — непринужденно заметил он, — получится немного неловко, если лишь один из нас будет раздет. Сережа вытряхнул себя из толстовки со скоростью, о которой сам, наверное, не подозревал; снял футболку — дурацкий принт, в самом деле — и побледнел, смущенный собственным рвением. Игорю оставалось только поцеловать его, растерянного и горячного, принимая дрожащий стон в рот. Разумовский прильнул, подался навстречу, и Гром, ощутив под ягодицами твердость, сочувственно цокнул: джинсы у него были в облипку. Разумовский откинулся на постель, не зная, куда деть руки, однако не стараясь прикрыться. Распростертый под Игорем, белел шеей, грудью и животом — ни одной веснушки. Гром нашел это странным: Сергей рыжий, и он ожидал, что будет губами повторять их созвездия. Но нет, на фоне разметавшегося пожара волос тот сиял алебастрово, как человек, не видевший солнца. А может, и правда не видевший, если Разумовский не покидает Башню в перерывах между улучшением мира и игрой в “World of Warcraft”. Игорь провел пальцами по груди, минуя набухшую розоватость сосков, скользнул к бокам, заставляя едва не взвиться. Сережа был подтянут и строен, но сложен отнюдь не как Гром. У него оставался детский жирок, совсем немного и так беззащитно, в области, где бедра соединяются с тазом. А по линиям ребер расползся, марая бордовым, синяк — напоминание о бессмысленном благородстве и падении с лестницы. Гром накрыл это место ладонью, погладил в выражении бережности. — Все не так уж и плохо, — улыбнулся Сережа. — Я чудом ничего не сломал. Не задумываясь, Игорь чмокнул по центру, в болезненно-яркий участок кожи, и пощекотал языком. Разумовский дернулся, мышцы живота сократились — и Грому в волосы зарылась смелеющая рука. Он неуклонно спускался вниз, ловя вибрацию вздохов, пока не наткнулся подбородком на пояс. — Давай избавимся от этого, — предложил и завозился с ширинкой, не дожидаясь ответа: Сергей изогнулся, согласный безмолвно. От пупка у него начиналась поросль, след ее, блекло-рыжий и тонкий, ведущий к паху. Брендовые джинсы отправились на пол вслед за кедами — на контрасте поношенными, не тянущими на сотню-другую баксов. Игорь забрался обратно в постель, подмял под себя Сережу и вжался ртом в его рот. Поцеловал раскаленно и крепко, запустив пятерню в его волосы. Испытал восхищение: медный шелк щекотал ему пальцы, кожа вплавлялась в кожу, короткие ногти царапали контур лопаток. Отстранился, чтобы пробормотать в ямочку меж ключиц: — Ты прекрасен, ты это знаешь? Великолепен, — и подтвердить слова россыпью поцелуев. Тот заскулил, растроганный и распаленный, подталкивая Игоря ниже. И Гром подчинился, накрывая губами сосок. Втянул в рот, огладил языком, даже скребнул зубами — Разумовского выломало. Стон, сорвавшийся с губ — они блестели не то слюной, не то кровью из открывшейся ранки, — прозвучал несдержанно порнографично. Довольный собой, Игорь закреплял эффект еще с минуту, и больше, и больше, пока Сергей не захныкал беспомощно от того, сколь заласкана его грудь. Затем подтянулся к губам — зализать железно-соленый привкус; крепче обхватил торс коленями. — Можно тебя попробовать? — выпалил без предисловий. Сережа уставился на него, разинув рот и подрагивая грудью и бедрами. Он так долго не находился с ответом, что Игорь решил уточнить: — Я имею в виду… — Я знаю, что ты имеешь в виду, — отрезал Сергей, раздраженный своим же стеснением. Ключицы и шея его покрылись нервными пятнами. Гром склонил голову вбок, ожидая. С неясным волнением всматривался в чужое лицо — румянец Сереже шел, оживлял, и щеки казались менее впалыми, — но с ним упорно не хотели встречаться взглядом. Наконец, после короткой внутренней борьбы, Разумовский буркнул: — Продолжай. На его стыд, явно больший, чем когда-либо прежде испытанный, Гром ответил усмешкой — и стянул нижнее белье. Член, горячий и твердый, с блестящей от смазки головкой, шлепнулся Разумовскому на живот; Игорь со странным умилением обнаружил, что его можно назвать изящным — во всяком случае, у Сережи был тоньше, чем у него. Поразмыслив, он закинул чужие ноги — длинные не модельно, но около — себе на плечи. Пояснил на бессвязный протест: — Хочу тебя видеть, — и прихватил губами, а потом и зубами молочную кожу бедра. Сережа затих, взбудораженный. Когда язык, щекоча и лаская, добрался до тесной ложбинки, он дернулся — Игорь его удержал. Провел вдоль по беззащитному, жаркому, притом гладя по острым коленкам. Сережа дрожал ими, пытался свести — они разводились, беспокойные и нагретые с внутренней стороны. А потом Игорь надавил и проник — аккуратно и скользко, кончиком, — и он заметался, глотая рыдания, словно у него разрывалось сердце. Но плохо ему явно не было: с налитой головки стекало, марая низ живота, струйкой предсемя. — Игорь, — вышептал он, и Гром застонал-зарычал в ответ, проталкивая язык глубже. Разумовский выгнулся, закрывая лицо рукой, и если сердитые разглагольствия, с которых он начал ночь, не разбудили соседей, то стоны и всхлипы разбудят точно. Игорь слушал их и честно не мог вспомнить, когда в последний раз возбуждался настолько сильно. Не заметил даже, как обхватил себя, сжимая и гладя, пока чуть не довел до пика. Голос Сережи показался далеким, как через слои ваты: — Я не могу, нгх… Мне нужно, чтобы ты меня взял, Игорь. Возьми сейчас же, иначе я… — он прикусил свой кулак, зажмурившись; ресницы были склеены влагой. Гром, поочередно чмокнув упругие половинки, наконец отпустил его. Вытер с подбородка слюну. — Презервативы в аптечке, — вспомнил он, — в ванной. Были, кажется… — Я чист, — с готовностью прервал его метания Разумовский. — А ты? — Тоже, — никогда бы не подумал, что будет благодарен за плановые медосмотры. — Смазка в ящике слева от тебя. Минуты две Сережа рылся вслепую, прежде чем сведенные от усердия брови не разгладились, а в руке не оказался лубрикант. — Со вкусом винограда, — покосился на Игоря. — Презент от старой подружки, — криво ухмыльнулся Гром. — Так и не опробовали. — Ее потеря, — отзеркалил ухмылку Сережа, выдавливая щедрую порцию геля ему в ладонь. Расслабиться у него, зажатого и напряженного, натянутого, как оголенный нерв, не получалось. Осторожность и ласковые уговоры — вообще-то, Игорь не жаловал болтовню, но с Сережей хотелось быть нежным, обеспечив ему и удовольствие, и комфорт — положение не спасли. В итоге терпение потерял сам Разумовский — подался на руку, стиснув зубы от боли. — Потерпи, — Гром погладил его свободной рукой от талии до косточки таза, выпирающе-колкой, неторопливо сгибая в нем пальцы. — Тем более, раз давно не было. А потом что-то произошло. В спальне царил полумрак, и все можно было списать на игру светотени, но Игорь слишком внимательно, ловя трепет бровей и губ, всматривался в лицо напротив — и не мог не заметить, как сверкнули чужие глаза. Не слезами, а янтарем, по-хищному зорким, и это не походило на безразличные отблески фонарей. Разумовский взметнулся, снимаясь с пальцев; перевернул Грома на спину — бесцеремонно, буквально выбив из него дух. — Эй, — захрипел Игорь, приподнявшись на локте, — полегче, тигр. Сергей оставил реплику без внимания, даже взора не поднял; ухватился за руку Грома у себя между ног — и заломил обе ему за голову. Игорь опешил от его напора, хотя против ничего не имел: так куда лучше, чем переживать, что партнер нервничает или боится. — С чего такая резкая перемена? — спросил, выдыхаясь к последнему слову: Разумовский заставил улечься, надавив ладонью на грудь. От него веяло напряженностью, как от какого-нибудь гроссмейстера. Такой он пугал — и Гром напугался бы, послушный ему в угоду, если б не изнывал в вожделении. — Не торопись, — предупредил, кладя ладони на бедра. Сергей его проигнорировал — опустился на член в одно движение. Принял сразу всего, отработанно-плавно, и замер, точно давая прочувствовать, осознать. На миг Игорю показалось, что он позорно отключится, — так поразила его упорная теснота. И думать мог лишь о месте единения тел, о пульсирующей жаром точке; о том, как Разумовский, насаженный до упора, ерзает в поиске равновесия. Хотелось что-то сказать, спросить, что угодно — узнать, не больно ли ему, в конце концов, — но Сергей не позволил: стал двигаться. Качнулся томно вперед и вверх, и снова вниз, вбирая до основания, и снова; Игорь все слова растерял. Застонал неуверенно, пробуя, комкая в пальцах простынь над головой. Надолго его не хватит, и Разумовского тоже — Гром мог судить по лицу: брови вздернуты, рот приоткрыт. Ощущая, как внутри все скручивается и накатывают горячие волны, Игорь спешно уронил Сергея себе на грудь — вжаться в губы, не столько целуя, сколько делясь полувздохами. Внезапно сделалось важно, чтобы кончили одновременно. Угол не самый удобный, но объять пятерней чужой член Игорю удалось — незнакомо-приятно, бархатно. Он постарался перехватить и взгляд, молча спрашивая, все ли правильно, и когда это вышло, в который раз удивился: в глазах напротив не мерцала более инфернальная желтизна. Это был просто он — неловкий, потерянный, чертовски милый Сережа. — Игорь? — позвал он робко, будто что-то забыл, и выплеснулся ему на живот белесой струей. Гром последовал за ним, отстав лишь на мгновение, утонув лицом во взмокших рыжих волосах.

***

После этого Сережа не проронил ни слова и не шевельнулся, притих — только дышал учащенно. Наверное, к нему вернулось смущение — или накатила опустошенность, какая бывает после бездумного спонтанного секса. Игоря душевные метания заботили мало; он нашарил возле кровати свою футболку, обтер их обоих. Поморщился: судя по ощущениям, в пылу страсти Разумовский сломал ему член. — Могу я воспользоваться твоим душем? — вдруг подал тот голос. Неуверенный и подчеркнуто вежливый, будто не он немногим раньше седлал Грома без всякого чувства стыда. Игорь махнул рукой в сторону ванны и пронаблюдал, как Разумовский торопливо надевает белье. Дрожа от липкого холода, пробежавшегося по коже — пот начал остывать, — Гром натянул одеяло до подбородка. С кухни донесся визг — стоило, пожалуй, предупредить Сережу о неконтролируемом температурном режиме. Ну, он ведь технический гений — и со смесителем как-нибудь разберется, пусть возиться с водоснабжением в старом доме и компьютерами не одно и то же. Должно быть, Игорь провалился в сон, потому как в следующий миг обнаружилось, что Сережа вернулся из душа и теперь копошился подле — в поисках своих вещей. Влажная рыжина снова вилась, и Игорь отметил: так ему, естественно и небрежно, шло больше, чем с прилизанностью поп-звезды. Он смотрел, закинув руки за голову, как Разумовский прячет дугу позвоночника, родинки и движение мышц под футболкой. А потом пытается влезть в джинсы, путается, неуклюже прыгает на одной ноге… стоп. — Ты чего делаешь? Сережа замер как был — со спущенными штанами и недоумением в глазах: — Одеваюсь. — Уходишь? Сейчас, — Игорь, с трудом подавив зевок, покосился на циферблат будильника, — три ночи. — Я думал, ты захочешь, чтобы я ушел. Чтобы ты мог спокойно отдохнуть. Гром понятия не имел, что за "друг" был у Сережи во “Vmeste”, но внезапно в нем вспыхнуло дикое желание его ударить. — Не говори глупостей. Иди сюда, — он откинул уголок одеяла. Разумовский не двинулся с места, мнущийся и тревожный. Игорь вздохнул: на ум шли одни клише. — Ты мне очень нравишься, Сереж. Сегодняшняя ночь была чудесной. И меньшее, что я могу сделать после отличного секса, — предложить завтрак на следующее утро. Это мой принцип, ясно? Побалуй меня. Пары топорных и честных фраз оказалось достаточно, чтобы Разумовский, отбросив джинсы, ужом скользнул под одеяло. Они полежали так пару минут, не уверенные, что кто-то из них хочет просто поспать. — Ты не можешь предложить завтрак, — фыркнул Сережа, смешливо скривив рот. — У тебя в холодильнике мышь повесилась. — Ах ты шпион! — Игорь пихнул его локтем. Тот хихикнул, выглядя донельзя довольно, может, даже счастливо, и Гром решил: будь он проклят, если они останутся лежать на расстоянии вытянутой руки. Без колебаний он притянул Сережу к груди, вжал в себя, обнимая за талию. Разумовский сперва застыл, удивленный, но вскоре расслабился. Он был разнеженно-теплый, податливый и пах его мылом. Заснул Игорь с мыслью, что безработица не так уж плоха.

***

Много позже, когда под ногами захрустит стекло и у Башни завоет полицейская сирена, Игорь будет размышлять о той ночи. Какую игру вел Разумовский? Хотел порыться в его вещах, пока он беспечно спал? Значит, разведка обернулась успехом: подсохшие бумаги так и остались на кухонном столе. Гром еще долго будет корить себя за эту оплошность. Сергей, конечно, не мог надеяться, что переманит его на свою сторону, — Игорь принципиально законопослушен. Может, он пытался сбить его со следа? Развеять подозрения насчет своего друга — дружка, — который и без того год как числился погибшим, но никак не сотрудником “Vmeste”? Оглушить неумолимой пьянящей близостью. Или — в этом Гром видел правду, горькую и уродливую, львиную ее часть — Сергей лег к нему в постель, совершая жестокость ради жестокости? Чтобы всякий раз, как Игорь вспомнит о нем, ненавидя, искра влечения высекалась вдоль линии разлома? А то и хуже — привязанности, не по-мужски сентиментальной и кроткой. Сделал ли он это из заблаговременных соображений мести, чтобы после его задержания коллеги шептались у Игоря за спиной? Кивали и прикусывали щеки изнутри, пряча ухмылку: «Он трахнул Чумного Доктора». Федор Иванович приложит все силы, дабы остановить распространение слухов, но на допросе Грома вынудят сознаться в отношениях более близких, чем приятельство, и Стрелков с восторгом кинется это всем растрепать. Наконец, было ли его целью устроить так, чтобы спустя годы, когда Игорю не повезет наткнуться на новостной репортаж по телеку или ретроспективный обзор в блоге Юли, он думал не о масках и птичьих клювах, не о развешенных на каждом углу плакатах, не о запахе жженой плоти и не о родном Петербурге, тонущем в пламени, — о том, как Ненадолго проснувшись, он застал предрассветный час: небо дремало спокойно и серо-сине, безоблачно, и квартиру окутало разбавленной полутьмой. На мгновение он был дезориентирован телом, жавшимся к его боку, но быстро вспомнил — и улыбнулся. И теперь, слушая в записи резкий, потрескивающий голос Доктора, он слышал лишь мягкий ищущий звук, который Сережа издал во сне, уткнувшись лицом ему в шею?
Примечания:
Отношение автора к критике
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.
Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ.