Штурман

      На этой неделе в школу будто подселили другого человека. По крайней мере, так казалось тем, кто знал Кларенса Бутовски последние два года. Раньше он передвигался по коридорам бесшумной тенью — руки в карманах, взгляд в пол, плечи ссутулены. Будто пытался стать меньше, незаметнее, раствориться в толпе. Говорил редко, улыбался ещё реже. Иногда, если кто-то из одноклассников заговаривал с ним первым, отвечал односложно и тут же находил повод уйти.       Он не был грубым. Просто отсутствующим. Как будто часть его застыла где-то в прошлом, на дне того самого обрыва, вместе с мечтами о каскадёрских трюках и белом комбинезоне. Кендалл, которая помнила его ещё по начальной школе, иногда поглядывала на него с непонятным выражением — то ли сожаления, то ли равнодушия. А Рональдо и вовсе считал его слабаком. Тем, кто сломался. Тем, кто больше не опасен.       Но с появлением Гюнтера Магнусона в Кике словно перезапустили какую-то давно потухшую искру.       Это было заметно не сразу, а где-то к середине недели. Кларенс перестал ходить с опущенной головой. Плечи распрямились — сначала неуверенно, будто он сам не верил, что это разрешено, а потом всё естественнее. В глазах, которые раньше смотрели сквозь всех, появился живой блеск. Он начал улыбаться — не дежурно, не через силу, а по-настоящему, когда Гюнтер говорил что-то смешное или просто оказывался рядом. Голос его стал громче, увереннее. На переменах Бутовски больше не забивался в угол с телефоном, а стоял у окна или у шкафчиков, обсуждая с Магнусоном домашние задания, новые фильмы или просто ничего.       Одноклассники, которые перешли в старшую школу недавно и не застали их былой дружбы, удивлённо переглядывались. Тот хмурый парень, которого все считали нелюдимым, вдруг оказался способен смеяться. Громко, заразительно, запрокидывая голову. А этот новенький — высокий блондин с длинными волосами, который первое время держался вежливо, но отстранённо, — рядом с Кларенсом становился совсем другим: мягким, внимательным, почти домашним.       — Странные они, — шептались девочки за их спиной. — Раньше же вроде не общались.       — А теперь не разлей вода.       — Может, они давно знакомы?       Те, кто учился с ними ещё в средних классе, только посмеивались в ответ:              — Да они лучшими друзьями были. Пока Магнусоны не уехали. Бутовски тогда очень переживал. Долго ходил сам не свой.       — А теперь вернулся, и всё по новой.       — Похоже на то.       Кое-кто даже начал подшучивать: мол, нашёлся старый друг — и человека подменили. Но шутки эти были скорее добрыми, без злого подтекста. Потому что видеть Кика улыбающимся было приятно даже тем, кто с ним почти не общался.       Кендалл наблюдала за ними молча. Стояла у своего шкафчика, перебирала учебники, а сама краем глаза следила, как Бутовски и Магнусон идут по коридору, о чём-то оживлённо споря. Она не могла понять, что её раздражало больше: то, что Кик вдруг ожил, или то, что Гюнтер — который мог быть полезным знакомым, — предпочёл общество Кларенса её собственному.       Она помнила, как пыталась заговорить с Магнусоном в его первый день. Он был вежлив, но холоден. Отвечал односложно, не поддерживал беседу, на предложение экскурсии по школе ответил: «Спасибо, я лучше сам». А теперь она видела, как он смеётся, поправляя сползающий рюкзак на плече Кика, как терпеливо ждёт, пока тот закончит разговор с учителем, как кладёт руку ему на спину, когда они проходят через толпу.       Но дело было не только в Гюнтере. Дело было в самом Кларенсе.       Раньше он казался ей почти прозрачным. Ходил, опустив голову, не смотрел по сторонам, не улыбался. Иногда она ловила себя на мысли, что специально ищет его взглядом в коридоре — чтобы убедиться, что он всё ещё здесь, что ничего не изменилось. И каждый раз видела одно и то же: пустые глаза, ссутуленные плечи, отсутствующее лицо. Это её раздражало. Но почему-то и заставляло внутри что-то сжиматься.       А теперь… теперь он изменился. Снова начал смеяться. Громко, заразительно, так, что хотелось обернуться. Взгляд его больше не был пустым — в нём зажглась та самая искра, которую Перкинс помнила ещё по детству. Тот самый Кик, который не боялся ничего, который носился по району на скейте, разбивал коленки и снова вставал.       Она радовалась за него. Правда радовалась. Но одновременно это бесило.       Потому что радовался он не ей. И не из-за неё. А из-за какого-то парня, который появился из ниоткуда и забрал всё внимание.

***

      В среду на большой перемене Кик стоял у окна, дожидаясь Гюнтера, который задержался у учителя. Он смотрел на улицу, рассеянно барабаня пальцами по подоконнику. Мимо проходила Кендалл — одна, без Рональдо. Она замедлила шаг, сама не зная зачем. Бутовски обернулся на звук шагов, и их взгляды встретились.       Она не ожидала, что он посмотрит на неё так — спокойно, без привычной отчуждённости. Он чуть приподнял уголки губ — не улыбка, скорее намёк на неё, вежливый, почти бессознательный жест. Но Перкинс на секунду замерла. Внутри что-то дрогнуло. Она отвернулась слишком быстро, щёки вспыхнули, и она почти побежала в сторону своего класса.       — Ты чего? — окликнул её Рональдо, выходя из-за угла и перехватывая её взгляд, который она бросила через плечо. — На кого смотрела?       — Ни на кого, — ответила девушка, но голос её дрогнул.       Рональдо проследил за её взглядом и увидел Кика, всё ещё стоящего у окна. Тот уже отвернулся к улице, не замечая их. Но блондин стиснул зубы. Он видел, как Кендалл смотрела на Бутовски. Как замедлила шаг. Как покраснела.       «Значит, вот как», — подумал он, чувствуя, как внутри закипает злость.       На физкультуре Кик на этот раз пришёл с освобождением. Сидел на скамейке, пока остальные бегали, и смотрел на Гюнтера. Тот оказался неплохим бегуном — не самым быстрым, но устойчивым, с хорошей выносливостью.       Кендалл, пробегая мимо, бросила короткий взгляд на Бутовски. Он сидел, подперев подбородок рукой, и улыбался — глядя на Магнусона. Беззащитно. Открыто. Так, как не улыбался никому за последние годы.       Она отвернулась и прибавила шаг. Рональдо, пробегавший следом, заметил её взгляд и сжал кулаки.       После третьего урока Кик отлучился в уборную, а Гюнтер пошёл к их общему шкафчику — нужно было поменять учебники на следующий предмет. Кларенс вышел из туалета, вытирая руки о джинсы, и направился по коридору в сторону шкафчиков. Гюнтер уже стоял там, склонившись над открытой дверцей, и перекладывал тетради.       Бутовски почти дошёл до него, когда чей-то голос раздался сбоку:       — Ну и куда намылился?       Он повернул голову. Рональдо стоял в двух шагах — один, без Кендалл, лицо напряжённое, кулаки сжаты. Он явно караулил его.       — К другу, — коротко ответил Кик, не сбавляя шага, но Рональдо шагнул ему наперерез, загораживая путь к Гюнтеру.       — К другу? — усмехнулся Рональдо. — Магнусона, что ли? Вы теперь везде вместе. Как сиамские близнецы.       — А тебе какое дело?       Блондин шагнул ближе, почти вплотную.       — А мне дело, что ты на мою девушку пялишься. Думаешь, я не вижу?       Бутовски нахмурился:       — Я не пялюсь на твою девушку. У меня своих забот полно.       — Ага, — ботаник скривился. — У тебя теперь Гюнтер. Вы там такие… нежные стали. Совсем как бабы.       — Следи за языком, — голос Кларенса стал тихим и холодным.       — Или что? — Рональдо встал в вызывающую позу. — Пожалуешься своему дружку? Или, может, ты и вправду на неё смотрел? Я видел, как она покраснела, когда ты ей улыбнулся.       Кик удивлённо моргнул:       — Я ей не улыбался. Мы просто встретились взглядами. Ты что, ревнуешь меня к своей Кендалл?       — Не смей даже произносить её имя, — прошипел блондин. — Держись от неё подальше, Бутовски, если хочешь спокойной жизни.       — Угрожаешь? — Кик усмехнулся, но внутри всё напряглось.       — Констатирую факт, — ботаник уже открыл рот, чтобы добавить что-то ещё, но в этот момент сзади раздался звук захлопнувшейся дверцы шкафчика, и к ним подошёл Гюнтер — с рюкзаком на одном плече и хмурым взглядом.       — Кик? — он посмотрел на Рональдо, и его брови сошлись к переносице. — Всё в порядке?       — В полном, — их одноклассник отступил на шаг, криво улыбнулся и развернулся, не дожидаясь ответа.       Магнусон проводил его взглядом, потом повернулся к Кларенсу:       — Что ему надо?       — Ничего, — выдохнул Кик. — Ревнует. Думает, что я запал на Кендалл.       — А ты запал? — Гюнтер спросил ровно, без давления.       — Нет, — Кларенс покачал головой. — Просто смотрел в окно, а она проходила мимо. Я даже не заметил её сначала.       Викинг кивнул, и напряжение в его плечах чуть спало.       — Пойдём, — сказал он. — А то опоздаем на следующий урок.       Кендалл ждала Рональдо у их шкафчиков. Когда он подошёл, она сразу заметила его недовольный вид.       — Что случилось?       — Ничего, — отрезал он, открывая дверцу.       — Не похоже.       — Я сказал — ничего, — он захлопнул шкафчик громче, чем нужно.       Перкинс вздохнула, не став продолжать. Она знала, что, когда он в таком настроении, лучше не лезть. Но в голове ещё крутилась картинка: Кларенс у окна, его полуулыбка, и это странное тепло, которое она почувствовала на секунду.       «Глупости», — сказала она себе. — «У меня есть Рональдо».       Но внутри что-то тихо возражало.       На переменах и в столовой Кик и Гюнтер практически не расставались. Если у кого-то из них менялось расписание или появлялись дополнительные занятия, они договаривались о встрече в условленном месте. Одноклассники привыкли видеть их вместе: высокий блондин и чуть ниже, с вечно взлохмаченными волосами и блестящими глазами.       — Где Кик? — спрашивали у Магнусона.       — Где Гюнтер? — интересовались у Бутовски.       И почти всегда ответом было: «В библиотеке», «У шкафчиков», «В столовой».       Их не называли «не разлей вода» — это было бы слишком пафосно. Но все заметили, что тот хмурый парень, который годами ходил сам по себе, наконец-то перестал быть одиноким. И Гюнтер, который поначалу казался новеньким неприступным, вдруг оказался таким же обычным подростком — с лёгкой улыбкой и тёплым голосом.       Рональдо смотрел на это с яростью. Кендалл — с затаённым любопытством. А все остальные — с тихой радостью, потому что в школе, где каждый день был похож на предыдущий, изменения к лучшему было приятно видеть.       

***

      В четверг после школы Кларенс зашёл в ресторан Магнусонов — не просто так, а помочь. Гюнтер попросил разобрать коробки с посудой, Хельга обрадовалась и сразу поставила его за стойку.       — Ты как родной, — сказала она, протягивая фартук. — Надень, чтобы одежду не испачкать.       Кик натянул его поверх своей одежды и принялся распаковывать тарелки. Его друг мыл полы в зале, и они перекрикивались через стойки.       — Ты осторожнее с хрусталём! — крикнул Магнусон.       — Я аккуратный, — ответил Бутовски, чуть не уронив вазу.       Хельга только покачала головой и ушла на кухню.       — Слушай, — сказал Кларенс, когда Гюнтер подошёл ближе. — Твоя мама всегда такая… доброжелательная?       — Ко мне — да. К отцу — тоже. К тебе — особенно.       — Почему?       Викинг вытер руки о тряпку и сел на соседний стул.       — Потому что ты для неё — тот, кто вытащил меня из одиночества. Когда мы уехали, я был сам не свой. Она переживала. А теперь, когда ты появился, я снова стал собой.       Бывший сорвиголова замолчал, переваривая услышанное.       — Я не знал, — тихо сказал он.       — Никто не знал, — блондин пожал плечами. — Я, кстати… писал тебе тогда. Письма.       Кик поднял голову.       — Письма? Я не получал никаких писем.       Гюнтер не удивился, только кивнул, будто ожидал этого.       — Наверное, не дошли. Связь тогда была плохая, мобильные не везде ловили. А я… — он помолчал, подбирая слова, — я боялся, что если напишу быстро, ты ответишь как-то… неловко. Не знал, как объяснить. В письме легче. Можно всё разложить, не торопиться.       Бутовски смотрел на него, не отрываясь. В груди заворочалось что-то тёплое и горькое одновременно.       — Сколько? — спросил он наконец.       Блондин отвёл взгляд, взял метлу, провёл щетиной по полу — просто чтобы сделать паузу.              — Больше десяти, — сказал он спокойно, без пафоса, как будто речь шла о пустяке.       Кик не нашёлся, что ответить. Он молча развернул очередную тарелку и положил её на стопку. В голове крутилось: «Больше десяти писем... А я ничего не знал».       Гюнтер, заметив его задумчивость, мягко добавил:       — Не зацикливайся. В прошлое не вернуться. Главное, что сейчас мы здесь.       Кларенс кивнул, проглатывая ком. Взял следующую коробку, открыл, но мысли всё равно убегали куда-то далеко.       — Я тоже по тебе скучал, — вырвалось у него. Тихо, почти беззвучно, но Магнусон услышал.       — Знаю, — ответил он и улыбнулся — той самой мягкой улыбкой, от которой у Бутовски внутри всё переворачивалось. Они продолжили работать. Гюнтер пошёл дальше мыть полы, а Кик остался за стойкой, перебирая тарелки. В ресторане пахло корицей и свежей выпечкой, из кухни доносился голос Хельги. И в этой обычной, почти бытовой суете было что-то очень правильное — спокойное, настоящее.