Штурман

      Воскресенье началось с того, что Хани постучала в дверь комнаты Кика, не дожидаясь ответа.       — Кларенс, ты не забыл? — спросила она, приоткрыв дверь.       Он лежал на кровати в наушниках, но один наушник выпал из уха, и голос матери пробился сквозь музыку.       — Что?       — Ты обещал хотя бы один выходной побыть дома. Помнишь?       Кик вздохнул, перевернулся на спину.       — Помню, мам.       — Вот и хорошо, — она улыбнулась, но в глазах оставалось что-то настороженное. — Можешь помочь мне с уборкой.       — Хорошо, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Она кивнула и вышла, прикрыв дверь. Парень уставился в потолок.       «Воскресенье в аду», — подумал он, но беззлобно. В конце концов, он и сам понимал, что слишком часто сбегал из дома.       Кик поднялся с кровати, чтобы разобрать то, что давно просилось в мусор: старые тетради, исписанные ручки, коробки от сломанных наушников, рваная прошлогодняя одежда. Он выгреб из шкафа всё, что не пригодилось за последние два года, сгрёб в большой чёрный пакет и вытащил в коридор.       Только он прислонил мешок к стене, как из-за дверного косяка выглянула Бри. Она смотрела на него с ленивым любопытством, скрестив руки на груди.       — О, смотрю, ты решил стать образцовым сыном. Убираешься, помогаешь маме. Не заболел?       — Отстань, — буркнул Кик, вытирая пыль с рук. — Просто решил навести порядок.       — Ага, — она прищурилась. — Прямо в воскресенье, когда обычно дрыхнешь до обеда. Что, мама пригрозила телефон отобрать?       — Она просто попросила побыть дома, — Кларенс закатил глаза. — Я выполняю просьбу.       — «Выполняю просьбу», — передразнила Брианна писклявым голосом. — Ты бы ещё фартук надел и полы языком вылизал.       — Бри, — предупредил Кик, но без злости.       — Ладно-ладно, — она подняла руки. — Я просто радуюсь, что брат решил стать паинькой. Может, и мне тогда ничего не достанется?       Едва она это сказала, как на лестнице послышались шаги. Хани поднялась на второй этаж и оглядела коридор.       — О, уже порядок? — она посмотрела на чёрный пакет. — Молодец, Кларенс. Теперь твоя очередь, Брианна.       — Моя? — Бри вытаращила глаза. — А что я?       — Вытрешь пыль на полках в гостиной, в коридоре и в зале. Тряпка на кухне, ведро с водой там же.       — Везде? — простонала Брианна.       — Спроси вежливо: «Мама, а где именно?» — Хани стояла с непроницаемым лицом, но в глазах плясали искорки.       — Мама, а где именно? — послушно повторила Бри.       — Везде, где есть пыль, — ответила Хани и развернулась к лестнице, уже собираясь спускаться.       — А в вашу спальню тоже? — крикнула Брианна ей в спину.       Мама обернулась, и её взгляд стал строже.       — В спальню мы уже сами. Не нужно вам туда заходить.       — Понятно, — буркнула Бри, когда мать скрылась из виду. Затем перевела взгляд на брата и прошептала: — Интересно, что она там прячет?       — Не твоё дело, — ответил Кик.       Девочка, вздыхая, поплелась на кухню за тряпкой.       Бутовски стянул горловину мешка узлом, и вместо того чтобы тащиться по лестнице, он взвалил груз на плечо, перемахнул через перила и, лихо съехав вниз по гладким деревянным поручням, приземлился прямо у входной двери.       — Ты с ума сошёл? — раздалось рядом. Брианна стояла на нижней площадке с тряпкой в руках и смотрела на него округлившимися глазами.       — Экономия времени, — усмехнулся Кик, толкнув дверь ногой. — И энергии.       — Ты гений деструктивного домоводства, — покачала она головой, но в голосе слышалась лёгкая зависть. — Мама бы это видела.       — Мама бы оценила скорость, — отмахнулся парень и вышел на крыльцо.       Свежий воздух ударил в лицо — тёплый, чуть влажный, с запахом прелой листвы и последних осенних цветов. Кик глубоко вдохнул, поставил мешок у мусорного бака, открыл крышку и закинул его внутрь. Потом опёрся о край контейнера и застыл на несколько минут, глядя на небо.       Оно было высокое, серовато-голубое, с редкими облаками. Солнце светило по-осеннему ласково, без летнего зноя, и ветер почти не чувствовался. Где-то вдалеке лаяла собака, на соседней улице заурчала газонокосилка у соседа.       Бутовски выпрямился, засунул руки в карманы и медленно пошёл к крыльцу, но на нижней ступеньке задержался. Здесь, на улице, было спокойно. Никто не задавал вопросов, не сверлил взглядом, не ждал ответов. Можно было просто стоять и думать.       И он подумал о вчерашнем. О том, как Гюнтер вёл его в «Боевые закуски», как угощал, как они сидели у окна, разговаривали, смеялись. Как Хельга назвала его «родным». Как после они вышли на улицу, и Гюнтер сказал: «Это было похоже на свидание».       — Стоп! — вслух прошептал Кик и тут же огляделся — никого. — О чём я вообще только думаю? Какое свидание?.. Мы просто гуляли. Да! Это была обычная прогулка.       Он замотал головой, будто пытался вытряхнуть из неё лишние мысли. Но они не уходили.       Кларенс снова посмотрел в небо, потом на свои кроссовки, потом на крыльцо. И память услужливо подкинула другую картинку — мост, холодный ветер, их лица близко-близко. И его собственное движение, когда он поцеловал Гюнтера.       — Вот зачем я потянулся к нему?! — прошептал Кик, чувствуя, как щёки заливает краска. — Идиот. Просто идиот.       Но внутри голос, тот, который прятался глубже, тут же напомнил ему свои же слова: «Я не жалею».       Бутовски замер.       Он с силой потёр лицо ладонями, поправил воротник и, наконец, поднялся на крыльцо.       — Ну что, долго ты там гулял? — встретила его Брианна с тряпкой в руках. — Я уже пыль вытерла в зале, пока ты прохлаждался.       — Я не прохлаждался, — ответил Кик, закрывая дверь. — Я проветривался.       — Проветривался, — передразнила она. — А сам вид у тебя был как у мечтательного поэта. О чём думал? О своей девушке?       — Нет у меня девушки, — отрезал парень и прошёл на кухню, где мать всё ещё разбирала крупы.       Брианна хмыкнула ему в спину, но ничего больше не сказала.       Хани мельком глянула на сына и кивнула на гору грязной посуды в раковине:       — Раз уж ты сегодня в ударе, Кларенс…       Кик вздохнул, но спорить не стал. Закатал рукава и принялся за тарелки. Горячая вода, пар, монотонное движение губки — это даже успокаивало. Покончив с посудой, он вытер руки о полотенце и хотел уже улизнуть наверх, но Хани окликнула его:       — Кларенс, посиди со мной немного.       Он вздохнул, но сел за стол напротив. Мать разливала чай — себе и ему. За окном уже серело, в доме стало тихо.       — Спасибо тебе, сынок, — сказала она, пододвигая кружку. — Помог, не спорил. Я ценю.       — Пожалуйста, — буркнул Кик.       — И всё же, — Хани сделала глоток, — я вижу, что ты изменился. В хорошем смысле. Но меня беспокоит, с кем ты проводишь время.       — С друзьями, мам. Тебе уже говорил.       — Знаю. Но ты стал… рассеянным. Улыбаешься в телефон, как будто ждёшь важного сообщения. Это из-за того самого друга? Который «не Кристофер»?       Кик сжал кружку, не поднимая глаз.       — Просто друг. Ничего такого.       — Мне кажется, или ты раньше так не светился? — она спросила мягко, без нажима.       — Не знаю. Всё нормально.       Хани помолчала, потом кивнула.       — Ладно. Я не буду допрашивать. Но, Кларенс… если тебе нужно будет поговорить — я здесь. Даже если тебе кажется, что я не пойму.       — Спасибо, — ответил Кларенс, чувствуя укол совести.       Он допил чай, поднялся и уже у двери услышал:       — Только будь осторожен. Не с кем попало.       — Я знаю, мам.       Он вышел в коридор и тут же достал телефон. Сообщений не было, но он всё равно зачем-то открыл чат с Гюнтером.       Наверху хлопнула дверь — Бри что-то крикнула про полотенца. Кларенс сунул телефон в карман и начал подниматься.       «Не с кем попало», — повторил он про себя слова матери. — «Если бы ты знала, мам…»       Но мысль не закончил. Просто вошёл в свою комнату и закрыл дверь.       Кларенс рухнул на кровать и уставился в потолок. Уборка вымотала, но мысли о Гюнтере выматывали сильнее.       Телефон дёрнулся — сообщение. Парень взял его, открыл. Фото.       Гюнтер сидел на своей кровати, растрёпанный, волосы ещё влажные после душа. Серая майка с широким воротом прилипла к плечам, открывая линию ключиц. Он улыбался в камеру — не нарочито, а по-домашнему, будто случайно попал в кадр.       «Отдыхаю. Ты как?»       Бутовски усмехнулся. Первая мысль была: «Странный. Кто вообще присылает такие фото?» Но он не отвёл взгляд.       Присмотрелся. Влажная ткань, обтягивающая плечи. Мягкая тень на шее. И взгляд — усталый, тёплый, чуть насмешливый.       «Чёрт», — прошептал Кик. — «А он и правда красиво выглядит».       Секунда — и он уже злился на себя. За то, что думает так о друге. За то, что смотрит на него как на кого-то большего, чем просто старого друга детства.       Он уже хотел написать что-то короткое, но пальцы сами нажали на кнопку камеры. Кларенс поднял телефон, лениво сфотографировал себя вполоборота — растрёпанные волосы падают на лоб, ворот футболки съехал набок, под глазами тени от усталости. Не думая, отправил.       И только после этого посмотрел на результат.       — Стоп... — выдохнул он. — Зачем я это сделал?       Фото вышло неловким. Он выглядел уставшим, чуть взлохмаченным, и эта случайность делала его… живым, что ли. Не таким, как на откровенных снимках из интернета, а просто собой — дома, без прикрас. И почему-то именно это смутило его больше всего.       Он набрал: «Нормально выглядишь. Для парня, который только что из душа». И добавил смайлик — чтобы сбросить серьёзность.       Бутовски нервно усмехнулся, уткнувшись лицом в подушку.       Фото Магнусона он сохранил. Своё — нет, но и удалять не стал. Просто оставил в переписке.       Потом снова открыл Гюнтерово, посмотрел на влажные волосы, на майку, на линию челюсти. Подумал: «Мы обмениваемся такими фото. Как пара». И удивился — не потому, что это было странно, а потому, что это казалось правильным.       За окном заметно потемнело — небо затянуло низкими тучами, собирался дождь. Дневной свет стал сумеречным, серым, и Кика неудержимо потянуло в сон. Он отложил телефон, выключил свет и закрыл глаза. В темноте комнаты он снова увидел Магнусона — таким, каким тот был на фото. И улыбнулся.       «Кажется, я влюбился, — прошептал он в тишину. — В своего лучшего друга. Ну и идиот».       В этот момент экран телефона снова засветился — пришёл ответ. Всего три слова: «Ты так думаешь?». Кларенс фыркнул, перечитал короткое сообщение, и на губах сама собой растянулась улыбка. Он не стал ничего отвечать, просто сунул телефон под подушку. А заснул с лёгким сердцем — впервые за долгое время.       Ему снилось логово.       Старое, пыльное, с запахом сырости и свободы. Кик лежал на старом продавленном диване, подложив руки под голову, и чувствовал, что ему снова двенадцать. Нет боли в ноге, нет тяжести на плечах. Только лёгкость и почему-то спокойствие.       Рядом, на краю дивана, сидел Гюнтер. Тоже двенадцатилетний — в синей майке, которая тогда была ему чуть великовата, и с неизменной улыбкой на лице.       — Ты чего молчишь? — спросил викинг во сне.       — Думаю, — ответил сорвиголова.       — О чём?       — О том, что тут хорошо.       — Тут всегда хорошо, когда мы вместе, — сказал Гюнтер и легонько толкнул его в плечо.       Кик улыбнулся во сне — той самой улыбкой, которую забыл на долгие годы. Они болтали о ерунде: о фильмах, о трюках, о том, что завтра можно сбежать с уроков и заняться трюками. Всё было просто. Никакой войны родителей, никаких писем, никаких разлук. Только они двое и это логово.       Потом Мангусон сказал что-то смешное, и Бутовски рассмеялся. И смех этот был громким, настоящим, без оглядки.       А потом сон начал таять. Логово побледнело, запах сырости исчез, Гюнтер рядом стал прозрачным.       — Не уходи, — прошептал Кларенс во сне.       — Я не ухожу, — ответил тот, и его голос прозвучал уже по-взрослому, низко и мягко. — Я всегда рядом.       Кик открыл глаза.       Комната была тёмной. Телефон валялся на подушке, переписка с Гюнтером так и не была закрыта. Бутовски взял его, увидел на экране последнее сообщение — «Ты так думаешь?» — и выдохнул.       Сон не был страшным. Он был тёплым, как воспоминание о том, чего не вернуть. Но теперь, когда Гюнтер вернулся, это воспоминание перестало быть горьким. Оно стало просто частью их общей истории, которая продолжается.