Корни

Некогда сухие и грубые руки местных - и худых, и тех, на ком рвалась одежда, с серым и смуглым, бледным и желтоватым окрасом обозлённых и радостных лиц проходили в здание фабрики Rousseau Central*. Фабрика эта, всё ещё расположенная неподалёку от центра, ещё тогда, в 18 веке, не отличалась изящностью и богатым убранством, красотой рабочих душ и достойной оплаты труда. Те сухие руки рисковали пальцами, лицами и семьями, чтобы отлить новую вазу, витраж или окно. Ноги в дешёвых ботинках и грязных подолах стояли вплотную друг к другу, что значило, что один нездоровый ребёнок мог сгубить ораву мужчин. Полученные стёкла, уже соединённые с рамами, грузились в экипаж, и на спины никчёмных кляч - тех, что списали из спорта, охоты, или парадных выездов - со страшным свистом летели удары кнута, и неправильно кованые копыта ритмично бились о камни древней мостовой, чтобы привезти в Резиденцию Grande Résidence Seigneuriale** новые окна, на которые теперь могла смотреть юная брюнетка. Она вглядывалась в рамы, и на каждой находила гравировку "Rousseau 1754", а рамы в свою очередь отражались во влажных глазах. Наконец их внимание спадало с дешёвых изделий, и переходило на ворота. Через них проезжали величественные экипажи, отовсюду доносился аромат дерева, масла для кожи и чистых лошадей - гнедых, серых, вороных, каурых, у кого-то рыжих рысаков. Жеребцы выясняли отношения визжа, скалясь, и топая ногами, за что получали свежие удары кнутами, а мерины наивно ржали. Кобылы недовольно прижимали уши. Дальше, к дороге в город, пылали костры. Зловонный дым мешал гостям, а свечи из жира усугубляли ситуацию. - Ида! Из мыслей девушку вывела старшая сестра, Анжу. Подскочив, она поправила маскарадную маску, всучила в руки веер, и, грубо схватив Аделаиду за запястье, поцокала каблуками ближе к центру зала, где пары собирались для менуэта. Вторая дочь Фельзенского Императора неловко влетела в мужчину в белой маске, веер выпал из обмякшей хватки и тут же треснул под ногой чьего-то кавалера. Смущённая, неуклюжая, напуганная и покрасневшая, брюнетка с синими глазами роста 170-ти, в ярком зелёном платье - такой Аделаида Мадлен Аморет Эйбрамсон предстала перед своим ровесником. Тот, однако, растерялся лишь на несколько секунд, и уверенно напомнил леди последовательность движений. Мужчина не говорил с ней, вёл к краю зала, к оконной раме с гравировкой "Rousseau 1754". Иду, однако, такой расклад не насторожил, и она, посчитав, что перед ней любимый друг - Лорд Эспер - не боялась тараторить. - Любезный, я так рада встрече с Вами! Мамá обещала, что мы встретимся, правда я думала, что она опять соврала, но не важно! Он молчал, иногда окидывая зал пристальным взглядом. - А Вы стали танцевать ещё лучше, чем полгода назад! Нет, что Вы, я никогда не сомневалась в Вашем мастерстве, не обессудьте! Наверное, вы не так меня поняли, простите. Белая маска сидела ровно, с приятным спокойствием, только вот глаз не было видно. - Я слышала, у Вас новая.. Боковым зрением девушка заметила в противоположной части зала знакомые фиолетовые волосы и дрожь ударила в тело. Ноги показались ватными, глаза вот-вот закатились бы, но цепкие руки отнесли её подальше, и на глаза попала выпавшая прядь - как те, что искали на каждом прохожем за окном, и те, что пылали в кострах, падали под пулями и гибли в капканах. *Центральная Руссо