Корни

Февраль 1800-го года отличался от своих многочисленных предшественников: погода, что в Фельзенской империи редко была тёплой, окончательно разбушевалась, в начале месяца срывая крыши с домов несчастных и обжигая лица снегом, а к концу мёртвой тишиной и катастрофически низкой температурой, ночи казались, а может и по-настоящему стали длиннее, возвращая место солнцу на несколько кротких часов, половину из которых оно тратило для восхода из-за огромных, острых, окружённых хвойными деревьями скал. Идя по улице через вышеописанный мрак, Вы могли внезапно для себя опустить слезящиеся глаза на древнюю мостовую, и, дабы избежать падения на скользкой поверхности, наступить на тельце замёрзшей птицы которое отозвалось хрустом, и теперь Вам придётся греть воду и отмывать налипшие на подошву перья. Обернитесь направо - под тонким слоем снега скрывается холодное тело - или ребёнок, или пёс, который, как и несчастная птица, осмелился бросить вызов стихии, и был, словно казнённый, оставлен на виду у прохожих, напоминая им о гордости и нравах зимы. Кор и наар - не зная друг о друге - преследовали разные цели в промёрзшем лесу. Деревья вокруг разных существ одинаково, как казалось, скрипели, а иногда сгоняли с промёрзших ветвей надоедливых белок, лапки которых не могли долго держаться за колючий лёд. Для Кора эти места были родными и любимыми, жгучий холод совершенно не беспокоил его, и, напротив, поддерживал мышцы в тонусе и тепле. Коры, существа по-настоящему ночные, знали о своих преимуществах - найти чужака с фонарём в февральском лесу было почти невозможно, и тёмная кожа и волосы отлично сливались с окружающей его темнотой. Лорд Эспер таких преимуществ не имел. Что ещё хуже - гнетущая темнота и холод заставляли его быть на пороге обморока, и несчастному приходилось согреваться о шею маленького деревенского мерина: он не осмелился брать в империю любимого вороного со звёздочкой жеребца, и взял в аренду у зажиточной крестьянской семьи гнедого аборигенного коня - таких - невысоких, горячих, оброслых длинной, иногда кудрявой шерстью - ещё можно было найти у подножий скал. Гром, чувствуя, что всадник вот-вот потеряет контроль, терял следы любого воспитания, и норовил понести в сторону конюшни, или хотя-бы уронить ездока, благодаря чему тот приходил к бодрости и награждал коня ударом прутика по крупу, оставляя очередную полосу на шерсти. В один из подобных моментов Гром, вместо того продолжения движения, резко остановился. Глаза и ноздри раскрылись шире, уши зашевелились, откормленное тело выдавало напряжение, не компенсируемое пледом и седлом. Эспер хотел вновь наказать мерина, но руки вмиг стали ватными, и в самую последнюю секунду Лорд сумел сжать хлыст. В кромешной тьме его не спасал фонарь, который, как назло (по крайней мере, так казалось всаднику), освещал только чёрные уши. По-прежнему оцепеневший от страха, Эспер не был в состоянии думать, и теперь его взгляд был прикован к дёргающимся ушам. Мерин видел, что скрывается в темноте, а Эспер мог разве что прислушиваться, не дышать, и вспоминать звучание шагов волка, медведя, или чего-то похуже. Окружающая темнота давила на мужчину. Тишину, столь важную для него сейчас, постоянно прерывал скрип седла, хруст снега, и редкие крики птиц, а после них снова тишина - гнетущая, пугающая. Наконец, в тело вернулся разум. Он долго собирался с силами, и не знал, сколько потратил на то, чтобы решиться - 10, 20, 40 минут, или несколько часов? Эспер погасил фонарь, и несколько секунд до зажжения факела привели его тело в новый приступ животного страха, когда в темноте он искал в седельной сумке факел и спички. Руки онемели от холода, не слушались его; разум создавал в слепых зонах узоры горящих глаз и скалящихся пастей; а ноги намеревались выслать Грома в галоп. Зажжённый факел был брошен настолько далеко, насколько это было возможно. Яркий, тёплый свет, похожий на солнце из пустыни, озарил собой деревья, снег, на его зов грубо отозвался трензель, стремена и кольца на амуниции бликовали в ответ, а вдалеке показался незнакомый силуэт. В его сторону полетел следующий факел, за ним третий, четвёртый точно так же озарил снег и деревья для обзора наара, но с каждым разом силуэт был всё ближе, пока Эспер не был выбит из седла точным ударом. Не думаю, что стоит напоминать о преимуществе кора в этой битве. Чёрными когтями, не скрытыми за перчатками, он рвал кожу на лице оппонента, стараясь задевать глаза, но иногда попадая по носу и губам. Наар в первые секунды отходил от давящего состояния шока - пытался подняться и скинуть с себя кора, но тут же увязал в снегу и падал вновь, невольно отдавая тело на растерзание. Возможно, он чувствовал себя павлином, терпящим атаку хищной птицы: извивался, пытаясь дать отпор, но находился в жёсткой хватке, которая усугублялась его полной слепотой из-за отсутствия света. На мерина он не мог надеяться - тот, как и положено любой уважающей себя лошади, умчался далеко от места боя. Внезапно для самого себя, Эспер почувствовал пальцами деревянный  корпус мушкетона, и мог лишь надеяться на попадание во врага. За одним из выстрелов последовала смесь крика, воя, и рычания. Эспер добрался до истлевшего факела, и, забирая его последние силы, приложил к нему спичку. Перед ним лежал обычный представитель вида: чернокожий, с прямыми, цвета нефти волосами, одна сторона которых была выбрита, а другая спадала на плечо; на лице красовались белые отметины под глазами. Эспер чуть внимательнее окинул его взглядом - чёрная кровь стекала из правой половины грудной клетки, вероятно, из лёгкого. Ещё несколько выстрелов, и в разных частях тела существа оказалось ещё несколько следов от пуль, а сам он обрёл покой. Уже сделав несколько шагов в сторону от тела, Эспер вдруг обернулся и присмотрелся. На одежде кора блестела золотая брошь, филигранно изображающая веточку розмарина с цветами. Бережно сняв брошь, наар покрутил её в руке: голубой тааффеит и золото переливались на удивление правильно, выдавая работу опытного ювелира. *** Вычищенный и накрытый попоной Гром отдыхал в деннике. Вороного накрыла дремота, и он, расслабившись, стоя отдавался неглубокому сну, изредка прислушиваясь к ворчливой соседке, ржанию жеребят и фырканью племенного жеребца. Эспер сидел в гостиной императорской резиденции. Красноватый бархат и плед мягко окутывали его, словно пытаясь, квартетом с камином и глинтвейном, погрузить наара в сон и отдых. Обработанные раны приятно пекло, чистая, с иголочки одежда мягко прилегала к телу, а в руках с кольцами он продолжал держать розмарин. Лорда отвлекла открывшаяся дверь. - Лорд Э., Мадемуазель. Аделаида хмуро кивнула лакею, и забрала младенца с рук служанки. Эспер дёрнулся, чтобы встать, но та взглядом посадила его на место, и протянула руку, которую наар уже рефлекторно поцеловал. - Как Вы себя чувствуете? Всё же, он у Вас первый. - Это сейчас неважно, Эспер. Отдав сына на руки другу, девушка заняла кресло напротив, и плеснула в бокал наара глинтвейн. Эспер бросил взгляд на спящего, и сходства с кором стали очевидны. Возможно, когда-нибудь у императора Фельзенского появятся когти, а кровь почернеет. - Как зовут Вашего приемника? - Аделард Лорентайн Маркэль. Первый Аделард в нашем роду. Ещё несколько минут Эспер держал его на руках, погружённый в тягостные думы о будущем империй, политики, семьи, и самого дофина, который об этом задумается ещё не скоро. Наконец, слёзы ребёнка вынудили мужчину отдать его в руки няни, которая мгновенно покинула комнату. Аделаида спокойно выдохнула. Лорд поднялся, и плавно протянул девушке брошь, но та обращала внимание на его раны. - У Вас останутся шрамы. Что же Вы пережили? На его губы упала горестная улыбка. Наар опустился в кресло, и, потягивая глинтвейн, до утра описывал молодой матери события, произошедшие этой ночью.