Лилии на снегу

      Темнота обволакивала, как густые чернила, растекаясь по коже холодными каплями. Лили не могла вспомнить, как очутилась здесь — в этом месте, где время, казалось, застыло в янтаре вечности. Под босыми ногами влажный камень дышал холодом, шершавый и неровный, будто чешуя древнего существа. Стены, которых она едва касалась кончиками пальцев, растворялись во мраке, оставляя смутное ощущение замкнутого пространства.              Воздух был густым, как старое вино, настоянное на пряностях и тайнах. Он оседал на губах металлическим привкусом, проникал в легкие затхлой болотной водой. Каждый вдох давался с трудом, словно само пространство сопротивлялось этому вторжению в свой вековой покой.              Ладонь скользила по стене, ощупывая путь вперед. Камень под руками менял текстуру: то гладкий, как отполированное стекло, то шершавый, будто кожа древнего дракона. Иногда попадались участки, покрытые чем-то похожим на мох — влажным и бархатистым, но странно теплым на ощупь.              Внезапно что-то коснулось ее лодыжки.              Прикосновение было легким, почти невесомым, как дуновение ветра. Но здесь, в этой подземной тишине, не могло быть ветра. Лили замерла, и время застыло вместе с ней, превратившись в густой мед, в котором увязли секунды.              Снова прикосновение — на этот раз увереннее, определеннее. Что-то скользнуло по коже, обвивая щиколотку. Что-то гладкое и прохладное, но не холодное. Живое.              Первый укол страха пронзил позвоночник, как ледяная игла. Мышцы напряглись в инстинктивном желании бежать, но тело не слушалось, словно босые ступни примерзли к камню. А прикосновение уже поднималось выше, оплетая голень медленными, почти ласкающими движениями.              Змея. Осознание пришло вместе с новой волной страха, но теперь к нему примешивалось что-то еще — странное, необъяснимое чувство, похожее на предвкушение. Гладкие чешуйки скользили по коже, как прохладный шелк, посылая по телу волны мурашек. Существо двигалось неторопливо, будто изучая, пробуя на вкус каждый дюйм ее кожи.              Страх начал таять, как весенний снег, уступая место чему-то другому — темному, глубинному, пульсирующему в венах расплавленным металлом. Змеиное тело поднималось выше, обвивая бедра, и каждое движение отзывалось электрическими разрядами, почти болезненными в своей интенсивности.              А потом она почувствовала, как нечто другое пришло на смену — прикосновение рук. Человеческих рук, горячих и уверенных, что легли на ее бедра там, где только что скользила змея. Сильное мужское тело прижалось сзади, излучая жар, который проникал сквозь тонкую ткань платья. Дыхание коснулось шеи, посылая новую волну дрожи по позвоночнику.              Она впервые поняла, что различает что-то перед собой: из-под земли начал сочиться свет — тусклый, красноватый, похожий на отблески адского пламени. Он не освещал пространство, а скорее создавал новые тени, более глубокие и живые, танцующие на стенах подземелья, как ведьмы на шабаше.              Лили медленно повернула голову, чувствуя, как все ее существо сопротивляется этому движению — и одновременно жаждет его. В красноватом сиянии проступило лицо, которое она знала, должна была помнить всегда. Бледное, почти светящееся изнутри, с чертами столь идеальными в своей чужеродности, что они завораживали. Глаза — два омута расплавленного рубина — смотрели на нее с голодом, который отражал ее собственный.              Волдеморт.              Его губы были так близко к ее губам, что она чувствовала его дыхание — прохладное, пахнущее грозой и озоном. Страх и желание смешивались в ее крови, и она не могла понять, где заканчивается одно и начинается другое. Где-то на краю сознания, словно о клетку, что не может сдержать, билась мысль — она скучала по нему. По этому опасному жару, по властным прикосновениям, по тому, как замирает сердце под его взглядом. Осознание пронзило острой иглой ужаса — как она могла? Почему? Но ее тело предавало разум, подавалось ближе к его рукам, словно бутон цветка, раскрывающийся навстречу губительному морозу.              Когда он заговорил, его голос был подобен шелесту змеиной чешуи по камню, низкий и гипнотический:       «Я же говорил, что мы будем вместе всегда…»              Слова проникали под кожу, растекались по венам ядом, от которого кружилась голова и темнело в глазах. Его руки скользнули выше, одна легла на талию, вторая поднялась к шее, аккуратно обхватывая горло. Не угрожая — обещая. В этом жесте была собственническая нежность хищника, который знает, что добыча сама пришла в его логово.              Лили попыталась призвать на помощь гнев, отвращение — любое чувство, способное разрушить этот морок. Но все попытки сопротивляться растворялись в густом мареве желания, словно капли воды в раскаленном масле. Она тонула в этом ощущении, в этой томительной тяге, такой знакомой и правильной, что все возражения рассудка казались далекими и бессмысленными. Может быть, подумала она с внезапной ясностью, которая почему-то не принесла облегчения, она никогда по-настоящему и не переставала жаждать этой тьмы.              Красное сияние становилось ярче, пульсируя в такт с ударами ее сердца. Или это было его сердце? Они стали так близки, что границы между ними размывались, растворялись в этом багровом мареве. Его пальцы на ее коже были одновременно человеческими и нет — гладкими, прохладными, но одновременно заливающими ее тело жаром, который проникал до самых костей.              Лили чувствовала, что реальность искажается вокруг них, плавится как воск, принимая новые, невозможные формы. Стены подземелья дышали, пульсировали, подобно живой плоти. Его губы почти касались ее, и в этом микроскопическом пространстве между ними концентрировалась вся вселенная, все возможности и все желания.              Его шепот отзывался эхом не в пространстве, а внутри нее, резонируя с каждой клеткой тела, хоть она была не в силах воспринять слова. Его рука на ее горле чуть сжалась, большой палец нежно поглаживал бьющуюся жилку. Красное сияние превратилось в пульсирующий огонь, который окружал их коконом, отрезая от остального мира. В этом свете его лицо казалось маской, высеченной из алебастра, прекрасной и пугающей одновременно. Глаза горели внутренним огнем, который отражался в ее собственных зрачках, создавая бесконечное зеркало пламени.              Его поцелуй был как яд и противоядие одновременно — обжигающий, опьяняющий, затягивающий в воронку темного наслаждения, из которой не было и не могло быть выхода.              Лили вскрикнула — и проснулась.              Реальность обрушилась на нее холодным водопадом. Она сидела в своей постели, задыхаясь, с колотящимся сердцем. Лунный свет, проникающий через окно, казался болезненно ярким после красного сумрака сна. Простыни были влажными от пота, спутанными, как будто она металась во сне.              Спальня была пуста. Никаких змей, никакого красного свечения, никаких рук на коже. Только эхо прикосновений, которое все еще отдавалось в теле фантомной дрожью. Только призрак его голоса, шепчущего «всегда» где-то на границе сознания. Лили провела пальцами по темной метке на предплечье — яркая даже в полутьме змея извивалась, будто отражение сна. Кожа была прохладной, но внутри все горело, словно по венам текла не кровь, а жидкий огонь.              Лили смотрела, как первые лучи солнца карабкаются по стенам комнаты, и пыталась убедить себя, что это был просто сон. Просто игра подсознания, ничего более. Но где-то глубоко внутри, в том месте, где сон все еще пульсировал темным эхом, она знала — это было большим, чем просто сон. Это было обещание. И часть ее, та темная, глубинная часть, которую она всегда пыталась игнорировать, с нетерпением ждала его исполнения.