Problem

Сынмин всего лишь пытался помочь. Точно так же, как он пытался помочь своему отцу. Выросший в доме, полном любви, который был ей полон до тех пор, пока его мать не решила оставить его отца ради более молодого и менее обремененного мужчины, а отец не принял алкоголь в качестве нового спутника, Сынмин не мог не думать, что его история была таким клише. Каждый раз, когда он спорил с отцом, тот приводил одно и то же оправдание: «Алкоголь помогает мне оплачивать счета», и Сынмин не имел понятия, как помочь ему. Он так устал каждый день после школы прибирать за ним. Он всегда пытался достучаться до отца, но в итоге каждый раз причинял себе боль. Однажды вечером Сынмин решил, что именно сегодня все должно закончиться. Он просто не ожидал, что это будет так болезненно. После того, как он бесчисленное количество раз объяснял отцу последствия его зависимости для здоровья и психики, а тот постоянно отмахивался от него, считая, что это не так уж важно, Сынмин не мог не быть разочарован. — Что для тебя важнее? Я или алкоголь? Полученный ответ он никогда не забудет. — Конечно, алкоголь. Ах, мой малыш — ликер не может сделать ничего плохого, — ответил отец в пьяном состоянии, поднеся бутылку к губам и нежно поцеловав холодный недостойный напиток. И Сынмин сорвался. Это было несправедливо. Алкоголь не мог присматривать за ним. Алкоголь не мог заботиться о его благополучии. Алкоголь не мог любить его. Но Сынмин мог. И все же отец предпочел ему спиртное. «Это несправедливо!» — не мог не подумать про себя Сынмин, глядя на отца, который осыпал бутылку в руке большей любовью, чем он давал ему за последние годы. Почему он не мог получить ту же любовь, которую его отец дарил спиртному? Почему он не мог получить такую же привязанность? Такое же внимание и жертвы? Он не мог ненавидеть отца. Как бы сильно этого ни хотелось, он никогда не мог ненавидеть его. Но он ненавидел алкоголь. Он двигался словно робот, что было нетипично для него. Прежде чем он осознал, он выхватил недостойную бутылку из рук отца и с максимально возможной силой разбил ее о твердый пол. Может быть, Сынмин был глуп, ожидая чего-то другого, кроме ярости в ответ на его действия. Может быть, он был дураком, думая, что отец никогда и пальцем его не тронет. Может быть, ему следовало знать лучше. Но Сынмин знал одно в тот момент, когда сильный удар пришелся по лицу: сегодняшний день последний, когда он находится в доме своего детства. Несмотря на то, что он часто ссорился с отцом, тот никогда не поднимал на него руку до этого момента. Это стало последней каплей. Поднимаясь по лестнице, он схватил свою упакованную спортивную сумку, в которую собрал все, что у него было, и, не оглядываясь, ушел. Сынмин всегда искал выход, и он, наконец, нашел его. Будучи принятым в JYP Entertainment, он знал, что у него есть возможность жить в общежитии. Эта возможность пропадала, если ты не регистрировался в течение двухнедельного периода переезда — времени, отведенного на оформление всех необходимых школьных, медицинских и финансовых переводов для новых стажеров. Теоретически, у него еще оставалась неделя, чтобы принять решение, но Сынмин знал, что если останется после того, как ему было так больно в тот день, то никогда не сможет двигаться дальше. Он все еще не ненавидел отца. Он по-прежнему посылал ему деньги по праздникам, надеясь, что это поможет оплатить счета и не будет подпитывать его зависимость, но одна вещь, которая продолжала причинять боль, заключалась в том, что отец никогда не вступал с ним в контакт, никогда не ходил ни на один из его концертов, никогда не хвастался им ни перед кем из своих друзей или коллег. Но теперь с Сынмином все было в порядке. Он научился принимать отца таким, какой он есть — человеком, которому нельзя помочь, потому что тот не хотел, чтобы ему помогали. Он научился быть в порядке, потому что был далеко от него и от всех его пьяных выходок. Только теперь Сынмин чувствовал, что заново переживает все это со своей новой семьей, теперь это происходило с его старшим братом, с их мембером. И на этот раз Сынмин знал, что не может просто убежать. Раскачиваясь взад-вперед на том же месте, где он был загнан в угол, на том же месте, где старая рамка для фотографий упала ему на голову, Сынмин чувствовал себя так, словно его магнитом удерживали в жалком скрученном состоянии. У него болела голова, и он не был уверен, болит ли она из-за голосов, пытавшихся окликнуть его, или из-за рамки, упавшей на голову.

***

Феликс был ошеломлен. От рыдающего макнэ в его руках до спора Чанбина и Минхо, за которым последовали бесчисленные глухие удары, начиная от толчка и хлопанья двери и заканчивая звуком упавшего на пол предмета и последнего хлопка, жутко прозвучавшего в атмосфере полной безнадежности. Феликс был совершенно растерян. Он не знал, как исправить все, что было разрушено за считанные минуты. Нужно было так много восстановить, а он даже не знал, с чего начать. Поэтому он сделал то, что считал лучшим вариантом — он позвонил Чану, набирая номер свободной рукой, которой не обнимал Чонина, и умолял лидера вернуться домой. Когда старший австралиец спросил, в чем дело, Феликс не знал, что ответить, поэтому дрожащим голосом обошел вопрос и снова попросил Чана вернуться. Феликс не настолько доверял своему голосу, чтобы сделать еще два телефонных звонка, поэтому ограничился тем, что отправил Джисону и Хенджину быстрое сообщение с просьбой немедленно вернуться в общежитие, и с нетерпением ждал прихода товарищей. Первым, кто вернулся, был Хенджин, и в каком-то смысле Феликс был рад, что он пришел первым, потому что Хенджин мог взять на себя заботу о Чонине. Дело было не в том, что Феликс плохо умел утешать людей, а скорее в том, что не был уверен, как долго еще сможет сохранять невозмутимое выражение лица. — Боже, что случилось? — потрясенно спросил Хенджин и поспешно бросил свою сумку для тренировок у двери, как только вошел в спальню, которую занимали Чонин с Феликсом. — Вся гостиная выглядит так, словно на нее обрушился ураган и… — Хенджин прекратил свою бессвязную болтовню (привычку, которую приобрел, когда втайне нервничал), как только увидел расстроенного Чонина, прижавшегося к Феликсу. — О, Инни… — печально произнес он, подходя к плачущему другу. — Все хорошо, я с тобой. Забрав Чонина из рук Феликса, Хенджин начал утешать расстроенного макнэ. Феликс одарил Хенджина благодарным взглядом, на что тот просто кивнул. Выйдя в гостиную, он, наконец, смог испустить вздох, пронизанный напряжением, тревогой и беспокойством одновременно. Осмотрев гостиную, Феликс готов был согласиться с Хенджином. Казалось, что ураган действительно пронесся через их общежитие. Мало того, что повсюду валялись стекла, так еще и стол был опрокинут и теперь лежал на боку в опасной близости от телевизора. Диван стоял криво, как будто кто-то проехал бульдозером по дорожке, вместо того, чтобы просто обойти мебель. Потратив секунду на то, чтобы успокоиться, Феликс не смог удержаться, чтобы не присесть на корточки и не закрыть глаза, позволив рукам, лежавшим на коленях, держать голову. Примерно через минуту он снова встал. Пустые глаза с кухонной столешницы уставились на него, и Феликс вздрогнул, осознав присутствие Чанбина. Старший просто смотрел вперед, и Феликс не мог не заметить, что его кулаки были сжаты… и кровоточили. Подойдя к Чанбину, который был таким тихим, Феликс солгал бы, если бы сказал, что его не пугает то, что товарищ никак не реагирует на происходящее. — Хен… — осторожно попробовал он, но безрезультатно. Попробовав еще раз, он взял Чанбина за руку в надежде, что тот ослабит хватку, причиняющую ему боль, но с ужасом заметил, что тот еще сильнее сжимает кулаки. Феликс снова похвалил свое решение написать Джисону, чтобы тот вернулся, потому что в этот момент на его плечо легла рука. Обеспокоенные глаза смотрели на него, и Феликс мог видеть в чужом взгляде миллион вопросов, волнующих друга. Но вместо них он услышал мягкое: «Эй, Ликси, не мог бы ты принести нам аптечку? Голос Джисона не был напористым, но в нем звучала серьезность, которая заставила конечности Феликса двигаться. Джисон, как и он, не был экспертом ни в одном из аспектов сложившейся ситуации, но в данный момент он был более собранным и рассудительным. Выходя из кухни, Феликс услышал, как Джисон тихо произнес: «Привет, хен. Сегодня был тяжелый вечерок, правда? Но все в порядке. У нас все будет хорошо. Только ты и я, Хани и Чанбинни, здесь, на кухне…» Феликс не мог точно сказать, что делал Джисон, но предположил, что тот таким образом пытался привлечь внимание Чанбина. Феликс не знал, абстрагировался ли Чанбин от самого себя или от ситуации в целом. Тем не менее Феликс, не теряя времени, направился в ближайшую ванную, так как знал, что в каждой ванной комнате есть аптечка для оказания первой помощи, спрятанная в зеркальном шкафчике на случай, если они поранятся во время практики. Однако его остановило тихое бормотание, доносившееся из комнаты Минхо. Осторожно заглянув внутрь, Феликс негромко выругался, увидев качающегося Сынмина, свернувшегося калачиком и бормочущего что-то, чего он не мог расслышать. Снова выругавшись, Феликс поспешно схватил аптечку первой помощи и быстро направился к Джисону. К его удивлению, когда он вернулся на кухню, он увидел, что руки Чанбина больше не сжаты в кулак. Одну его руку ладонью вверх держал Джисон, когда вторая лежала в том же положении на столешнице. Бросив одновременно благодарный и извиняющийся взгляд в сторону Феликса, Джисон, не теряя времени, взял пинцет и начал извлекать осколки стекла, которыми были усыпаны руки его старшего брата. Феликс, восприняв взгляд Джисона как знак того, что его работа выполнена и он больше не нужен, снова вышел из кухни, готовя свой и без того переполненный отчаянием разум к встрече с Сынмином. К счастью, входная дверь открылась. Логически рассуждая, Феликс знал, что это был Чан, потому что шансы на то, что Минхо вернется прямо сейчас, были ничтожно малы, но Феликс все равно не мог сдержать вздоха облегчения, который вырвался, когда он увидел Чана. Феликс наконец смог вздохнуть, пусть даже на короткую секунду.