Problem

Феликс чувствовал себя эгоистом. Но даже при том, что он чувствовал себя эгоистом, его потребность в утешении перевешивала чувство вины, появляющееся вкупе с эгоистичными желаниями. Развернувшись, он быстро зашагал, практически побежал в успокаивающие объятия Чана. Уткнувшись лицом в широкую грудь друга, Феликс закрыл глаза и позволил себе на мгновение забыть о сложившейся ситуации. — Эй, — услышал он голос Чана, но больше сосредоточился на руке, поглаживающей затылок, — спасибо, что присмотрел за всем, пока меня не было, Солнце. На самом деле Чан не знал, что случилось. Он мог видеть, как Джисон ухаживает за рукой Чанбина на кухне, и мельком видел, как Хенджин обнимает Чонина в соседней комнате, но не знал, как они пришли к этому. Однако вздох, снявший напряжение с маленького тела Феликса, показал, что на самом деле он сказал правильные слова. Каждый лидер в k-pop индустрии мог подтвердить, что ведет подсчет своих мемберов, чтобы мысленно отслеживать, кто рядом, а кто отсутствует. Чан не был исключением. Он — один. Мальчик в его руках — два. Джисон и Чанбин — три и четыре. Хенджин и Чонин — пять и шесть. Но кого не хватало? Сынмин и Минхо. Осознав это, Чан не мог не напрячься из-за отсутствия этих двоих. В голове пронеслись тысячи вариантов, но все, что он мог сейчас сделать, — это погладить Феликса по спине, чтобы успокоить его. Он надеялся, что сможет обеспечить Феликсу достаточно комфорта и чувства безопасности, чтобы тот мог объяснить ситуацию, поскольку Чан не хотел спрашивать об этом товарищей, которые находились на кухне или в спальне, опасаясь, что это может спровоцировать истерику. И, к счастью, это сработало. Когда дыхание Феликса выровнялось, тот начал отстраняться и его встревоженные глаза встретились с глазами Чана. — Сынмин. В комнате Минхо. Он… помоги ему, — взволнованно сказал Феликс, начиная тащить Чана в направлении комнаты. Взяв себя в руки, Чан полубегом направился за ним. Взгляд тут же упал на несчастного Сынмина, державшегося за голову и пытающегося успокоить себя, раскачиваясь взад-вперед. И если сердце Чана еще не было разбито мыслью о том, что его команда вела борьбу друг с другом, то теперь, глядя на состояние младшего мембера, оно было разбито вдребезги. «Семь, — не мог не подумать Чан, — Сынмин седьмой». Оглядев пространство вокруг, Чан заметил две вещи: рамка для фотографии, которая когда-то висела, теперь лежала рядом с Сынмином, а Феликс, стоявший рядом, выглядел так, как будто в следующую секунду мог начать паниковать. — Эй, Ликси, — мягко сказал Чан и подождал, пока младший австралиец встретится с ним взглядом. — Сделай одолжение: приберись в гостиной, а когда закончишь, собери всех, хорошо? Нам нужно провести срочное собрание группы. Положив руку на плечо друга, Чан добавил: — Можешь сделать это для меня, коала? — чтобы подбодрить его. Он почувствовал облегчение, когда Феликс кивнул и без лишних вопросов отправился выполнять просьбу. Облегчение быстро исчезло, когда он оглянулся на комнату и понял, что у него все еще есть Сынмин, которого тоже нужно успокоить и утешить. Решив больше не тратить время на обдумывание ситуации, Чан быстро направился к другу. Присев на корточки, он заметил, что Сынмин тревожно бормотал что-то вроде «Остановись». Решив попытаться достучаться до младшего, сказав ему знакомые успокаивающие слова, за которые тот мог держаться, Чан прошептал «Эй, Минни». Коварные. Приступы паники были коварными. Чан хорошо знал, как сложно помочь человеку справиться с панической атакой. Иногда простые утешительные слова могли вывести человека из разрушительного состояния, а порой только затягивали еще глубже в его собственный ад. Иногда все, чего хотели люди, — это чтобы их обняли; в других случаях прикосновение могло заставить их почувствовать себя в ловушке. Временами человеку нужно было просто переждать приступ, потому что любая помощь могла только навредить и отсрочить конец панической атаки, но в других случаях, оставляя человека одного, можно было увеличить продолжительность его страданий, причиняемых самому себе. Чан все это знал. Он испытал это на себе. Но он также знал, что должен попытаться. Он должен быть внимательным и сосредоточенным, даже больше, чем обычно, когда занимался музыкой, чтобы уловить все скрытые признаки. Легкое прерывистое дыхание, сильное дрожание рук, подсознательное бормотание — Чан обратил на все внимание и попытался. — Эй, Минни, — снова сказал он, — это я, Чан, — добавил лидер и сделал паузу, чтобы посмотреть, изменится ли язык тела товарища. Не заметив никаких изменений, Чан решил продолжить словесную попытку. — Ты в безопасности, Минни, я с тобой, хорошо? Никто не может причинить тебе вреда. Все в порядке, малыш. Бормотание Сынмина замедлилось до такой степени, что он остановился, и Чан воспринял это как положительный знак. По крайней мере, он надеялся, что это положительный знак. Предпринимая следующий шаг, Чан медленно, чтобы резкими движениями не напугать Сынмина, положил свою ладонь поверх руки младшего. Заметив, как руки Сынмина сжимают голову, Чан нахмурился и огляделся. Взгляд снова упал на рамку с фотографией. Инстинктивно подняв глаза, чтобы подумать, его взгляд остановился на вбитом гвозде, который раньше удерживал рамку, и Чан сложил два и два. Вернув внимание на Сынмина, он заметил, что раскачивание товарища замедлилось, и снова воспринял это как хороший знак. Объединив две тактики, Чан прошептал утешительные обещания, нежно поглаживая чужую руку. Когда слова закончились, на секунду Чан забеспокоился, что все сделал неправильно и только ухудшил психическое состояние друга. Но Сынмин шокировал его, когда медленно перестал клонить голову к коленям и посмотрел вверх. В тот момент, когда все, что сделал Сынмин, это уставился на него, Чан затаил дыхание в напряженной тишине. — Х-хен? — произнес Сынмин дрожащим голосом, которого Чан никогда не слышал от него. Тем не менее, он глубоко вздохнул, почувствовав облегчение от этого небольшого прогресса. — Да, малыш, это я, Чанни — хен. Я здесь для тебя, хорошо, что бы ни… — Чан прервался и чуть не потерял равновесие, когда чужое тело внезапно бросилось к нему. — О, щеночек… — печально произнес он, утешая и обнимая Сынмина, словно защищая. В некотором смысле Сынмин подумал, что это иронично, что слово, которое раньше заставляло его чувствовать угрозу, теперь успокаивало, но он также был слишком занят слезами, чтобы высказать свои мысли. Чан никогда не видел и не слышал, чтобы Сынмин так сильно плакал. Даже после отбора, после их первой победы Сынмин никогда раньше не плакал так горько. Потребность защитить, которую Чан почувствовал, усилилась при звуках плача, и объятия стали еще крепче. Часть его, однако, была счастлива, что Сынмин выплеснул эмоции вместо того, чтобы держать их в себе. Сынмин также никогда раньше не был таким прилипчивым и зависимым от кого-то, но он ничего не мог с собой поделать: руки вцепились в рубашку лидера, а голова уткнулась в плечо Чана. Потребовалось некоторое время, чтобы Сынмин успокоился, но Чан не давил на него, не спрашивал, что случилось, просто предложил столь необходимое утешение, которое Сынмин с радостью принял. После того, как плач стих, Чан, все еще мягко поглаживая его по волосам, негромко предложил: — Минни, я знаю, что ты, вероятно, плохо себя чувствуешь, и, скорее всего, просто хочешь свернуться в постели и поспать, но нам действительно нужно провести собрание всей группой, пока не стало еще хуже. Тебе не нужно ничего говорить, если не хочешь, хорошо? Нам просто нужно подумать, как быть дальше. Когда ответа не последовало, Чан забеспокоился, что еще слишком рано, и, может быть, ему следовало просто оставить разговор на завтра, но последовало кроткое: — Ты останешься со мной, хен? — и Чан поспешил успокоить. Сжав плечи Сынмина, он нежно произнес: — Конечно останусь, малыш. Ты никогда не будешь один. Я рядом. И это было все, что нужно Сынмину. Когда он попытался встать, его ноги стали как желе, и он немного споткнулся, несмотря на хватку Чана. Он слегка вскрикнул, но Чан каким-то образом ухитрился подхватить его в надежные объятия. — Я держу тебя, щеночек, — Чан в миллионный раз за сегодня успокоил его и улыбнулся, почувствовав, как Сынмин положил голову ему на плечо. Направляясь в гостиную, он заметил, что Феликс проделал отличную работу. Комната больше не выглядела так, словно на нее обрушилось стихийное бедствие, и пятеро человек уже ждали их. Чан наградил Феликса благодарным ласковым похлопыванием, когда усадил Сынмина рядом со свободным по центру местом, которое вскоре занял сам. Тот тут же прижался к нему, но Чан не возражал, однако его разум автоматически начал считать мемберов. Он — один. Сынмин слева от него — два. Феликс справа — три. Джисон по правой диагонали на другом диване — четыре. Рука Джисона держала запястье Чанбина — пять. Чонин на противоположном от них месте — шесть. Хенджин, чьи руки были заняты поглаживанием макнэ — семь. Семь. Семь? Где восьмой? — Где Минхо? — обеспокоенно спросил Чан. Беспокойство только усилилось, когда вопрос был встречен тишиной, и воздух вокруг потяжелел. — Ладно, тогда давайте попробуем по-другому. Что, черт возьми, произошло? — Чан произнес более громким и твердым голосом, отчего пара и без того потрясенных младших вздрогнула. Он чувствовал себя неловко из-за этого, но прямо сейчас не мог позволить себе зацикливаться на таких вещах. — Я расскажу тебе, что произошло, — заговорил Чанбин с каменно-холодным лицом. — Этот ублюдок пытался напоить Чонина. Он пытался затащить его в тот же гребаный омут, в который сам нырнул с головой. — Чанбин кипел такой злобой, что даже Джисон, который был его опорой, не мог не вздрогнуть от тона. Возможно, еще более шокирующей была последовавшая реакция. — Прекратите! Просто остановитесь! — воскликнул Чонин и резко встал. — Перестаньте относиться к Минхо-хену так, будто он плохой человек! Он не такой. Это была моя вина. Я тот, кто спросил, можно ли сделать глоток, хотя он говорил, что это не лучшая идея. Он сказал, что это не весело и он не хочет, чтобы я прошел через то, через что прошел он, но я настаивал, что просто хочу попробовать. Вы знаете, что до этого он целый день не пил? Он не делал этого раньше, но попытался ради меня, потому что мы просто тусовались. Когда в последний раз кто-то из вас вообще проводил с ним время? Тихие горькие слезы текли по щекам Чонина, когда он закончил речь. Чанбин с тем же ядом в голосе, что и раньше, возразил: — Он должен быть нашим хеном! Мы должны полагаться на него, но как мы можем? И как нам общаться с ним, если все, что он делает, это пьет и ведет себя агрессивно? Он даже не хочет помощи. Посмотри, что он сделал, когда Хенджин попытался вмешаться! При упоминании об агрессии Чан обратил внимание на то, как напрягся Сынмин. — Минни, — тон Чана прервал спор, происходивший между макнэ и рэпером, — Минхо сделал тебе больно? На мгновение все забыли, как дышать, потому что Сынмин, который всегда был откровенен и уверен в себе, прятался за лидером и не хотел показываться. — Эм… нет. Не совсем. Я просто… — Сынмин сделал паузу, действительно не зная, как объяснить. Он никогда раньше не углублялся в свое прошлое, потому что не хотел этого. — Я не очень хорошо отношусь к таким вещам, как алкоголь… — продолжил он, снова прерываясь, — у нас с отцом не лучшие отношения из-за него… и Минхо ничего не сделал… ну, он не хотел. Я был напуган, а он не знал почему и был расстроен, поэтому случайно сбил рамку с фотографией, и та упала на меня, но… Вновь замолчав, Сынмин не стал доводить мысль до конца, чувствуя, что в этом нет необходимости. С минуту никто не произносил ни слова, каждый обрабатывал полученные кусочки информации и просто размышлял. И если быть честным, Чан не знал, что делать, чью сторону принять и кто был прав, а кто нет, но он знал, что этого достаточно. — Где Минхо? — он снова задал вопрос, на этот раз уделяя ему больший приоритет. Когда тишина снова заполнила воздух, Чан вздохнул. — Никто не знает? Хорошо, вот как мы поступим: мы никуда отсюда не уйдем, пока все не уладим, и Минхо это тоже касается. Достав телефон, Чан нашел контакт танцора и нажал кнопку вызова. Телефон зазвонил несколько раз, прежде чем переадресовать его на голосовую почту, и только после того, как Чан попытался позвонить еще два раза, через пять минут после предыдущего вызова, другие мемберы начали беспокоиться. С тех пор и до двух часов ночи все пытались связаться с Минхо, и все один за другим терпели неудачу. Даже Чанбин попытался, увидев, что Джисон начал паниковать из-за всех вымышленных сценариев, которые придумал в своей голове после того, как ни одна из его попыток не увенчалась успехом. — Что, если он где-то напился и вырубился? Что, если кто-нибудь, например фанат, найдет его? О боже, что, если он ранен, — Джисон тревожно бормотал себе под нос, в то время как Хенджин, не менее встревоженный, пытался его успокоить. В то время как Джисон беспокоился о своих неудачных попытках, Чонин был просто обеспокоен: «Хен… пожалуйста, просто вернись домой. Мы… я беспокоюсь о тебе. Я прошу прощения за то, что не остановил Чанбина-хена и остальных… Пожалуйста, возвращайся домой. Я скучаю по тебе». В то время как Чонин волновался, Хенджин и Джисон доводили себя до паники, а Феликс не мог не ходить взад-вперед по комнате, состояние Сынмина, вероятно, было худшим из всех — бедному мальчику буквально стало плохо. Он был в ванной вместе с Чаном, пытаясь успокоиться. Именно тогда Чанбин решил, что нужно отбросить гордость и помочь связаться с Минхо. «Эй, — неуверенно начал он голосовое сообщение, — я знаю, что ты, вероятно, не хочешь слышать мой голос, но… послушай, я просто беспокоюсь о тебе. Конечно, я чертовски беспокоюсь, придурок. Я просто хочу, чтобы ты вернулся. Чтобы снова научил меня танцевать, не боясь, что ты разозлишься. Хочу снова услышать твои шутки и смех… — на этот раз, когда Чанбин сделал паузу. Это было не из-за неуверенности, а потому, что он начал плакать и пытался сдержать дрожь в голосе. — Просто возвращайся домой.» К тому времени, как Сынмин, наконец, успокоил желудок, они с Чаном вернулись в гостиную. Просьбы к Минхо, чтобы тот вернулся, стихли, все просто сидели в комнате с разной степенью подавленности, беспокойства и печали. «На сегодня попыток достаточно», — с горечью подумал Чан. — Давайте ляжем спать… Сидеть здесь и протирать штаны ничего не решит, особенно если мы все истощены. Кто знает, может быть, он вернется утром, — Чан принял решение дать отдых другим участникам, потому что, пусть он отвечал за Минхо, он также отвечал за шесть других младших братьев. Заставить протестующих мемберов, настаивающих, что нужно продолжать попытки, лечь в постель, доставило Чану больше хлопот, чем он думал. Он не рассказал остальным, что после того, как убедился, что все они благополучно легли спать, он покинул общежитие и обыскал все возможные места, куда, по его мнению, мог пойти Минхо. А когда взошло солнце, и он не нашел Минхо после четырех часов поисков, Чан вернулся в общежитие в слезах, чувствуя себя лидером-неудачником. Но он плакал не от жалости к себе. Все, о чем мог думать Чан, было: «Где Минхо? Где номер восемь?»

***

Проснувшись на следующее утро, Минхо мог думать только о том, как сильно раскалывается его голова. Казалось, что в ней застряли маленькие человечки и топчутся, пытаясь выбраться, словно издеваясь над ним. Застонав, Минхо протер глаза и в отчаянии потеребил волосы. Через пару минут он осмелился сесть и открыть глаза. Мгновенно его встретил яркий свет, излучаемый телефоном. Не решаясь посмотреть, что содержат сами сообщения, Минхо обратил внимание на количество уведомлений. 18 пропущенных звонков, 7 голосовых сообщений и 23 SMS. Даже не прочитав и не прослушав ни одного сообщения, Минхо почувствовал, как его охватывает чувство вины. Минхо всегда был уверен в себе. Это было то, чем он гордился и всегда старался поддерживать после того, как почувствовал себя неуверенно во время реалити-шоу «Stray Kids». И это ему удавалось, потому что, даже если у него не хватало времени на отработку определенного движения для сегмента развлекательного шоу, или если он не выспался, или даже если не знал, что съесть сегодня вечером, — уверенность в своих действиях и в своем выборе всегда давала ему хорошие результаты. Но на этот раз, впервые после шоу, Минхо засомневался в уверенности, с которой делал выбор. Если употребление алкоголя было его выбором, если он сам выбирал, что и когда пить, то почему ему казалось, что все вокруг рушится из-за этого? Если алкоголь должен был помочь ему пережить день, то почему он вдруг стал таким невыносимо раздражительным? Если выпивка должна была сделать его веселым и душой компании, то почему все его друзья, его братья, его мемберы вели себя так, словно не хотели иметь с ним ничего общего? От всех этих размышлений голова болела еще сильнее. Размышления — это то, что Минхо никогда не любил. Ему нравилось делать, а не думать, и, возможно, именно поэтому он никогда не мог стать настоящим лидером для своих мемберов. Да и думал ли он вообще? Откинувшись назад с глухим стуком, который совсем не помог его раскалывающейся голове, Минхо снова проигнорировал телефон, положив тот лицевой стороной вниз, и заставил себя попытаться подумать о том, думал ли он вообще, когда предпринимал какие-либо действия. Он думал, когда Чонин попросил глоток, но Минхо все еще не считал свой ответ разумным. Возможно, он не думал, когда толкнул Чанбина, не думал, когда загнал Сынмина в угол и убежал, но было бы справедливо предположить, что остальные тоже не думали, делая скоропостижные выводы. «Но ты должен быть хеном», — ворчал голос в голове. — Я знаю, — ответил Минхо в пустоту. Ему пришлось подумать еще немного, на этот раз с точки зрения своего мембера. Он думал о том, как неуверенно чувствовал себя в последнее время, словно в ловушке, и попытался представить, что так чувствует себя не он, а кто-то из участников. Сердце сжалось при этой мысли, потому что, возможно, алкоголь все-таки не делает вещи лучше. Но в то же время, какое право имеют мемберы ругать его, когда он пытался? Почему они этого не видели? Минхо помассировал виски и нахмурил брови. Почему все не может вернуться в прежнее русло? Дело в остальных или в нем самом? Минхо думал и думал до тех пор, пока его не осенило, что он был эгоистом. Он был старшим братом, нравилось ему это или нет, и он должен был подавать остальным хороший пример. На самом деле ему это нравилось, но ему бы не понравилось, если бы один из его младших братьев пошел по тому же пути, что и он; ему бы не понравилось, если бы кто-то из них был настолько зависим от вещества, чтобы тайком протащить его на практику; ему бы не понравилось бояться младших братьев. У него также есть старший брат, которого он, вероятно, слишком часто разочаровывал и добавлял тому стресса, вместо того чтобы помогать управлять группой, как он должен был делать. Он напортачил. Минхо знал, что облажался больше, чем один раз, но в то же время он знал, что будет продолжать лажать, и чувствовал себя эгоистом, даже думая о том, что из-за него у группы могут возникнуть новые проблемы. Минхо больше не хотел думать. Если быть до конца честным, он уже достаточно подумал за этот год. Поэтому он больше не думал. Вместо этого он позволил своим мемберам думать за него. Сев, Минхо разблокировал телефон и прокрутил оповещения вниз до первого голосового сообщения. Он не посмотрел на имя над сообщением и не проверил время, когда то было отправлено. Вместо этого он прижал телефон к уху и позволил чужому голосу думать за него. Постоянный и жестокий стук в голове мешал воспринимать прослушиваемое сообщение, но ему хватило мозгов, чтобы, по крайней мере, понять, что это Чан, и уловить несколько фраз. «Эм… Я не знаю, что ты сейчас чувствуешь или где ты, но я хочу сказать, что здесь у тебя всегда будет дом, Минхо… Пожалуйста, просто скажи, что ты в безопасности…» Минхо показалось странным, что рука, лежащая у него на коленях и не прижимающая телефон к уху, была влажной. Ему потребовалась секунда, чтобы понять, что та была мокрой от слез. Но он слишком устал, чтобы поднять заплаканную руку и вытереть глаза, и вместо этого использовал всю возможную энергию, чтобы нажать на следующее голосовое сообщение. Он снова не посмотрел на идентификатор абонента или время получения, а просто прижал телефон к уху и ждал, когда его друг подумает за него. На этот раз это был Феликс. «Мне очень жаль, что я так пялился на тебя, хен, я просто… ну, ты всегда говорил быть уверенным в своих решениях и действиях, но знаешь… Иногда я думаю, что это нормально — на самом деле не знать, что ты делаешь… Но я знаю одно… Я хочу, чтобы ты вернулся, пожалуйста…» Когда голос с легким акцентом исчез, Минхо обнаружил, что подсознательно встает и нажимает на следующее голосовое сообщение. Как и когда он это сделал, Минхо не знал, но и думать об этом не хотел. На этот раз он позволил Хенджину думать за него. «Знаешь, ты всегда пугал меня… но это было нормально, потому что я знал, что ты всегда на моей стороне… Теперь я не знаю, на моей ли ты стороне, но я не хочу, чтобы ты больше пугал меня… Мне это не нравится. Твое отсутствие пугает меня, так что прекрати это… Я все еще люблю тебя, хен, я никогда не переставал». В конце сообщения Хенджина Минхо посмотрел вниз и понял, что подошел к маленькой потайной двери в стене и надавил на нее, но он все еще не хотел ни о чем думать, поэтому позволил паническому голосу Джисона вести его. «Ты действительно начинаешь меня пугать, хен… Серьезно, где ты? Боже мой, тебя кто-то похитил? Должен ли я прямо сейчас позвонить в полицию? Что, если ты ранен? Мне стоит успокоиться, да? Эй, хорошо, я успокоюсь, но если ты не вернешься завтра утром, я позвоню в полицию. Я серьезно!» Нажав на следующее голосовое сообщение, Минхо понял, что ноги вынесли его из маленькой комнаты в полутемный переулок. Тем не менее, он позволил голосу Чонина думать за него. «Хен… пожалуйста, просто вернись домой. Мы… я беспокоюсь о тебе. Прости, что не остановил Чанбина-хена и остальных… пожалуйста, возвращайся домой. Я скучаю по тебе». К концу сообщения ноги Минхо вынесли его из переулка на главный тротуар. Теперь голос Сынмина вел его. «Я так и не ответил на твой вопрос… Я не боюсь тебя… Я боюсь того, кем ты можешь стать. Мой отец… После ухода мамы он стал много пить. Он пил до тех пор, пока ему не стало наплевать на меня, а я… — сорвавшийся голос Сынмина заставил его сделать паузу, — я не хочу потерять свою новую семью. После того, что сделал Уджин… странно ли говорить, что он, как моя мама? Раньше он обнимал крепче всех, но теперь… почему все вокруг бросают меня? Будет странно, если я скажу, что ты похож на моего отца? Я не хочу терять семью во второй раз… Пожалуйста, хен, пожалуйста…» Сорвавшийся голос и звук рвотных позывов вонзил кинжалы в сердце Минхо, и не успел он начать думать, как слезы вернулись к нему с новой силой. Он решил не думать, поэтому позволил неожидаемому голосу Чанбина взять верх. «Эй, я знаю, что ты, вероятно, не хочешь слышать мой голос, но… послушай, я просто беспокоюсь о тебе. Конечно, я чертовски беспокоюсь, придурок. Я просто хочу, чтобы ты вернулся. Чтобы снова научил меня танцевать, не боясь, что ты разозлишься. Хочу снова услышать твои шутки и смех. Просто возвращайся домой» Даже когда все голосовые сообщения закончились, когда прекратились голоса, думающие за него, Минхо все еще не хотел думать сам. Он снова и снова прокручивал голосовые сообщения и не думал о том, как и куда его несут ноги. Только когда в телефоне села батарея, он понял, что ноги сами принесли его к двери общежития. Но даже тогда Минхо не думал. Он позволил телу делать то, что оно хотело. Он на автомате поднял руку и ввел код, необходимый, чтобы открыть дверь, и повернул ручку. Когда Минхо вошел, его мгновенно встретили семь пар глаз, смотрящих на него из разных уголков комнаты. Чего он не ожидал, так это того, что одно из тел, чьи глаза смотрели, полубегом направится к нему и заключит в крепкие объятия. Руки, обхватившие Минхо, мягко говоря, удивили его.