Problem

— Ты мудак! Ты полный мудак! Руки невероятно крепко сжимаются вокруг Минхо. Он отчетливо ощущает каждый прерывистый вдох, исходящий от него самого, и тот, что проносится по его шее. Он не мог удержаться, чтобы не поднять руку и не положить ее на поясницу Чанбина. — Я знаю, — подавленно произнес Минхо. Удушающие мгновения, растянувшиеся после краткого обмена мнениями, были наполнены неуверенностью. Минхо чувствовал тяжесть пристальных взглядов, объятий и дыхания, наполнявших в остальном безмолвную комнату, но просто не мог найти в себе сил волноваться об этом, или, скорее, он слишком измотан, чтобы его это заботило. После того, что показалось секундой и целой вечностью одновременно, Чанбин отпустил Минхо из своих объятий и, даже не взглянув на него, повернулся к занятым диванам. Тем не менее, Минхо был потрясен, когда хватка Чанбина вернулась, на этот раз в виде рукопожатия, и его потянули в гостиную. Но что потрясло больше, так это надежно завернутый бинт, создающий тонкий барьер между его рукой и рукой Чанбина. Взглянув на другую руку товарища и увидев, что та в том же состоянии, Минхо резко вдохнул и виновато пробормотал: — Твои руки… Вместо того, чтобы ответить, Чанбин крепче сжал руку Минхо и даже не отпустил, когда усадил старшего на середину дивана. Минхо ожидал множества нотаций, криков и, возможно, даже обвинений, но когда ничего из этого не последовало, он почувствовал себя еще более неловко, чем если бы на него обрушился гнев. — Давайте… кричите на меня, если хотите. Я здесь, не так ли? Так что давайте. Но по-прежнему ничего не происходило. На самом деле, Чонин, который нервно сидел рядом с ним, сделал обратное и вцепился в руку Минхо, уткнувшись лицом ему в плечо. Но Минхо по-прежнему чувствовал разочарование, все еще ощущал себя чужаком в своей органично созданной семье, и больше не мог это выносить. — Ну же! Кричите на меня! Ударьте! Сделайте… что-нибудь! — Минхо… — заговорил Чан с сочувствием в глазах, — мы не собираемся кричать на тебя и уж точно не собираемся бить. Минхо ненавидел это. Он ненавидел жалость даже больше, чем удушающую тишину. — Накричи на меня! Блять, сделай это! Я думал, ты лидер, а! Разве ты не хочешь сказать, как я ошибся, или как ты чертовски прав! — он кипел от злости. — Знаешь что, — воскликнул Чан громким голосом, который поразил всех, — ты хочешь, чтобы я кричал? Хорошо, тогда я буду кричать! Чан встал, хлопнув ладонью по столу перед собой. Бедный Чонин отодвинулся от Минхо, чтобы полностью спрятаться за спиной Хенджина. Сидевший по диагонали от него Сынмин находился в таком же состоянии за спиной потрясенного Джисона. Кричать было не в духе Чана. Фактически, группа могла бы пересчитать по пальцам одной руки, сколько раз Чан выходил из себя. Его подходы варьировались от «Я разочарован в тебе» до «Иди подумай о том, что ты сделал», но это никогда не сопровождалось криками. Возможно, отчасти это было связано с тем, что Чан должен был быть спокойным и собранным. Он должен был быть достаточно сильным, чтобы делать вид, что все в порядке, даже когда казалось, что все вот-вот развалится, потому что это то, что делает хороший лидер, а Чан несомненно был хорошим лидером. Поэтому, конечно, было неприятно, когда Чан, казалось, потерял контроль, указывая пальцем в сторону Минхо и начиная лекцию: — Ты хоть понимаешь, что ты сделал, Минхо? Ты не только причинял вред себе, но даже если это было непреднамеренно, ты также причинил вред своим товарищам! Минхо стиснул зубы и сказал: — Я знаю. — Не говоря уже о том, что после всего этого, после всего случившегося, ты просто избегаешь ответственности и убегаешь. Ты даже не сказал нам, куда пошел! Ты вообще не ответил нам! Ты хоть представляешь, как мы, блять, волновались, как я волновался! Нет, конечно, куда тебе. — Я знаю, — снова повторил Минхо, сжимая кулаки, забыв, что держал раненую руку Чанбина и в результате непреднамеренно заставил того вздрогнуть. — Ты также подал плохой пример младшим братьям, заставил нас ходить вокруг себя на цыпочках, потому что каждый раз, когда мы пытались помочь, ты бросался на нас, как будто мы были плохими парнями просто потому, что пытались помочь тому, кого любим! — закончил Чан, нависая над согнутой фигурой Минхо. — Я знаю! Я все это знаю! Я, блять, знаю! — Минхо зашипел, опустив голову к коленям. — Если ты знаешь, — Чан опустился на пол и обхватил лицо Минхо ладонями, — тогда мне нет смысла кричать, не так ли? — сказал Чан теперь уже мягким тоном. И точно так же, как Чан никогда не кричал, Минхо никогда не плакал. За исключением того, что все было наоборот. Когда слезы навернулись ему на глаза, Минхо не смог больше найти в себе сил бороться и просто сдался. Чан, положив голову плачущего друга себе на плечо, гладил рукой его волосы. Он никогда бы не признался, что испытывает счастье, видя слезы товарища. Когда один из мемберов плакал, сердце Чана разрывалось и побуждало его плакать вместе с ними. Но на этот раз он был счастлив, что Минхо плакал, потому что это означало, что после многих недель борьбы, они, наконец-то, прорвались через стену, разделяющую их. — Х-хен, — голос Минхо дрожал от силы рыданий, — мне так жаль… Я просто так устал! — эмоции продолжали захлестывать его, руки давно отпустили Чанбина и теперь сжимали ткань уже влажной футболки Чана. — Я знаю, — сказал Чан, гладя по голове, — но у тебя есть я, все мы. И мы точно не отпустим тебя в ближайшее время. Больше нет. День продолжался с бесконечными слезами, извинениями и обещаниями, и к тому времени, когда все успокоились и обрели временную стабильность, уже настало время ложиться спать. Уставившись в потемневший потолок, Минхо всю ночь не мог заснуть. Разум был переполнен мыслями после того, как он долгое время не позволял себе думать, и теперь те разъедали его. Беспокойство о будущем и прошлом мешало заснуть, и даже мысли о его прекрасных пушистых подопечных дома не могли отвлечь от забот. Погруженный в свои мысли, Минхо не заметил, как чье-то тело скользнуло в комнату и забралось в его кровать, пока не почувствовал чужое присутствие прямо на себе, давящее на него, как тяжелое одеяло. — Привет, — тихим голосом поздоровался Сынмин. В каком-то смысле Минхо устал от всех перипетий сегодняшнего дня, но, хотя он и устал от сюрпризов, он ни за что не стал бы отказываться от этого неожиданного визита, особенно после того, что он сделал с Сынмином. Отбросив сомнения в сторону и позволив инстинктам старшего брата взять верх, Минхо пробрался рукой к волосам друга, как подсознательное искупление за нанесенную ранее травму в этом месте. Между ними воцарилась уютная тишина, но Минхо нужно было узнать для себя одну вещь. — Я думал, ты меня боишься. Прошло несколько секунд, и Сынмин вместо ответа задал свой животрепещущий вопрос: — Что важнее, хен? Я или алкоголь? Ужас был единственным словом, которым Минхо мог описать свою реакцию на столь нелепый вопрос. Сердце сжалось от боли, он крепче прижал к себе друга. Его ответ, сопровождаемый обидой, последовал мгновенно: — Конечно, ты важнее какой-то выпивки. Как ты вообще мог спросить такое, щеночек? Сынмин глубже погрузился в тепло своего хена, это было все, что ему нужно: — Тогда я в порядке, хен. И хотя Минхо дал безмолвную клятву никогда больше не причинять боль своей семье, когда обнимал Сынмина в ту ночь, сказать было намного легче, чем сделать. Много раз он хотел сдаться или чувствовал, что будет больше полезен миру, если деятельность в группе поглотит его целиком. В какой-то момент он начал пить чрезмерное количество воды, чтобы заглушить желание выпить алкоголь. Каждый раз, когда его пальцы чесались и дергались от жажды, вместо этого он пил воду. Какое-то время это была здоровая альтернатива, но когда организм начал отвергать непонятные водовороты жидкости, извергая всю выпитую воду, Минхо рыдал часами, чувствуя себя потерянным. А в другой раз он чувствовал себя настолько напряженным, что сорвался, выпив все спиртные напитки, какие только смог найти, и потом сожалел об этом до такой степени, что яростно бил кулаками по стене. Но его друзья были рядом. Это был Чанбин, который потирал спину Минхо, когда его рвало водой, а Хенджин вытирал его слезы и успокаивал. Это был Джисон, который был там, чтобы позаботиться о Минхо на следующее утро после рецидива, и Феликс, который убедил его встать с постели после того, как разочарование в себе привело к тому, что он чувствовал себя слишком бесполезным, чтобы даже использовать ноги. Это был Чан, который подбирал бутылки и следил за тем, чтобы он получал профессиональную помощь, когда ему это было нужно, и Сынмин, который сидел и предлагал руку во время встреч с терапевтом. И это был Чонин, который всегда был готов обнять его и всегда относился к нему так, будто с ним все в порядке. Именно благодаря всем этим людям он был трезв уже три месяца и впервые с тех пор, как он ступил не на ту дорожку, он увидел свет в конце туннеля. Минхо, наконец, снова почувствовал себя самим собой, и он не хотел бы, чтобы было иначе.