Ферштейн

— Да не могло такого случиться, — Осаму устало глядел на записи в блокноте, в голове вертелись самые разные мысли и рассуждения. Дазай не мог поверить, что тело просто могло взять и раствориться. Всё же было хорошо, он отчётливо помнит последние проверки на кислотность среды, и эта жалкая колба была в норме, как так это могло выйти? — Вот твои исследования, — недовольно сказала девушка, кидая на стол папку с результатами анализов. — Чего тебя так резко передёрнуло на усердную работу? Шатен, вздыхая, переводит взгляд на коллегу. Видок у того был не лучший –уставший и замученный. — Сколько ты не спал? — спросила девушка, складывая руки у груди, будто мать, что ругала непослушное дитя. — Какая разница? Меня начальство на корм пустит, если я не выясню какого хуя я не уследил за трупами на хранении, — учёный устало переводит взгляд на бумаги с заключениями исследования. Шатен будто резко погрузился в какой-то другой мир, все у него в голове затихло. А девушка, что стояла рядом, стала неинтересна, ведь никакой практической пользы она больше не несла. Поэтому, коллега, пожав плечами и фыркнув, ушла, стуча каблуками по кафельному полу и закрывая за собой стеклянную оправу двери. — Небольшое превышение в среде… Новые записи корявым почерком идут в блокнот, а размышления все не покидают — среда была не слишком щелочной для тела, возможно на более чувствительных могли образоваться повреждения, но растворится труп точно не мог… — вслух рассуждал Осаму, потирая виски и вновь что-то записывая. Буквы с каждым разом становились все непонятнее, словно очень глупый шифр, который Дазай все равно прочтет. Вечер уже подступал, рабочий день закончился, и обычно Дазай самый первый сваливал с работы домой или в свой любимый бар, где напивался и подкатывал к официанткам. Но сейчас идти домой и тем более в бар не хотелось, и Осаму никогда не признается, что просто боится встретить свою бывшую, вызвав у нее опять истерический припадок в его сторону. — Идиотизм какой-то, – пробурчал учёный, откидываясь на спинке стула и прикрывая глаза. Спать хотелось ужасно, но работа и ещё раз работа съедала изнутри. Теперь Осаму понимает как никто иной Куникиду и крысу Достоевского, которые вечно сидят за своими столами, что-то высчитывая и исследуя. Раньше он лишь насмехался над ними, а сейчас лучше всех их понимал понимал. — Дазай, Дазай, – в ушах звучал звон от щелчков пальцев и низкий, бархатный голос, который что-то говорил. — Дазай, ты домой собираешься? Или ночевать останешься? — спросил Куникида, также устало глядя на Дазая, который сейчас был похож на труп не менее, чем те из хранилища или морга. Шатен моргнул, приподнимая бровь, и сквозь пелену помутневшего зрения глянул на часы. В изумлении Дазай протёр глаза и ещё раз глянул на них. И вправду, уже час ночи. Он уснул что ли? — Так идёшь или нет? – вновь спрашивает Куникида, скрещивая руки у груди и строго глядя на старшего. — Куда идти то? На вопрос шатена, брови Доппо хмурятся и, поправляя очки, он недовольно отвечает: — Домой наверное? Хотя зная тебя, ты можешь пойти бухать до рассвета. Лицо Осаму изменяется на более щенячий лад. — Ну чего ты так, не до утра я пью и тем более не бухаю я, — начинает учёный, устало поднимаясь.— И не хочу я идти к этой истеричке, — угрюмо пробурчал Дазай, ловя свое пальто, что бросил ему Куникида. — Тогда поехали домой, а то будешь тут до утра сидеть, это вредно.

***

Ночь, темнота, угрюмые многоэтажки строго стоят серым рядом, луны почти не видно, по окну бьёт слабый дождь, фонари мигают сквозь пелену ночи, в редких окнах виден свет. Дазай сегодня не поехал домой –желания не было. А Куникида, хоть сначала и отнекивался от просьбы Дазая поехать к нему в общежитие, но все же, через пятнадцать минут уговоров согласился, устав слушать эти мольбы. Колючая зелёная жилетка Куникиды, мягкий свитер Дазая и смешная цепочка на очках Доппо. Осаму настойчив как бык, получая своё, прижимается к блондину и будто душит, что несомненно нравится Куникиде. Оба готовы раствориться, как те жалкие трупы, оба готовы пасть во грех. Они жалкие безумцы как бы они это не отрицали.

***

А Достоевский что? Прошло пару дней, Гончаров довольно быстро восстанавливался, он уже мог ходить, не без помощи конечно, но и это уже отлично. Такими темпами он станет полноценным человеком. Дни шли, двигаясь так быстро, словно песок. Достоевский получал несомненное удовольствие от заботы над Иваном. Гоголь же… Ох, игрушка сломалась ещё сильнее. Он отделался сотрясением мозга, хоть и Федор надеялся на что-то посерьёзнее, ведь так было бы гораздо интереснее, но теперь Николай стал ещё большей обузой, глупой куклой, которую выбросить или сломать окончательно всё не получается. Тупая игрушка. Да, Коля не стал "овощем", но теперь он просто дезориентирован, а голова вечно кружилась. Да и мало, что он запомнил с того дня как раз из-за травмы. Скукота. Возможно, стоило бы кинуть его ещё раз. Но эти мысли редко занимали голову парня, он по-нежному грубо заботился об Иване, который все чаще обращал свой взор в окно, что обычно было закрыто толстой пеленой штор, отчего солнечный свет не попадал в комнату, а, если так и случалось, что лучик пробирался внутрь, Гончаров мог лишь заинтересовано глядеть, да щуриться. Однажды кукла смогла дойти до окна. Внешняя жизнь манила. Хотелось вновь пройтись по улочкам города, оглядеться, вдохнуть свежего воздуха, пропитавшегося такой привычной для Японии влагой. Возможно, Иван даже скучает по родине, хоть и плохо помнит свое времяпровождение в России. — Я хочу на улицу, — когда-то пробурчал Гончаров, сжимая края ночнушки и угрюмо глядя в окно. Достоевскому эта идея не понравилась. Он лишь строго потянул парня за волосы, кидая на кровать и присаживаясь рядом. — Иван, — начал Федор, поглаживая рельефную щеку куклы.— Мир слишком опасен для тебя, ещё рано, как же ты бросишь меня? — мягко говорил брюнет, сжимая щеку и вызвав у Ивана болезненный вздох. — Ты будешь только со мной, зачем тебе улица? Люди грешны. На это Гончаров ничего не смог ответить, лишь жалобно кивнув, он перевел взгляд на ближайшую стену, в которую не так давно полетел Гоголь. Всё, что сейчас чувствует Николай, это животный страх. Его голова жутко трещала и будто вот-вот готова взорваться. Он панически поджимал губы и сжимал кулаки только при мысли о нем… Каждый раз, когда Николай смотрел в зеркало, он видел свой шрам на глазу. Отличительная фишка, по ней его узнают в первую очередь. И каждый раз при мысли о ней на лице расплывается маниакальная улыбка. То, как острие старого, тупого скальпеля касалось его век, то, как рука Федора сжимала шею. Он помнит каждое из этих чувств. Тогда Гоголь чуть не лишился глаза, но то, как Достоевский играл с ним, вызывало в душе лишь ещё больше чувств страха и эйфории одновременно. А то, как ему сломали обе руки в порыве гнева? То как его били об стол, выпытывая информацию, то как сжимали тонкую шею, то как били током... Эти чувства не передать, за эти годы Гоголю начало нравится быть куклой для Федора, быть тем, кого нещадно пытаются сломать. Однако теперь в жизни брюнета есть Иван, он гораздо интереснее и Гоголь… Он ревнует? Да он готов оказаться на месте этого живого трупа, ощутить эту ласку, что находится на грани непосредственной жестокости. Достоевский—псих. И Николай это обожает, как бы он это не отрицал всеми своими фибрами.

***

Но что будет, если испытать способность Ивана? Вопрос заел в голове темноволосого парня, как нечто тягучее. Федора преследовал чистый интерес, да такой, что не давал спать по ночам. И Достоевский решил проверить, жива ли ещё истинная натура Ивана, его внутренний демон, способность, что может разрушить все. Иван лежал на земле, жалко всхлипывая и с непониманием глядя на Достоевского. Здесь темно и сыро, до жути холодно и страшно. Мир опасен. Жутко страшно, тело ломит, а сердце бьётся бешено, будто сейчас вылетит и сломает грудину на мелкие кусочки. — Ну же, — говорит Достоевский, подходя ближе.— Так и будешь ныть? –он присаживается на корточки и с ухмылкой хватает куклу за подбородок, осматривая. Гончаров рвано вздыхает, его глаза бегают по округе, иногда встречаясь с грозным аметистовым взором, что так и говорил «действуй». Анемичная рука ещё сильнее сжимает челюсть, кажется, был слышен ее хруст. «Где та нежность?» –вопрошало в голове, но тут же затухало при каждом нажатии, а потом… Лицо юноши опустили в землю, вдавливая и будто душа, вызывая у Ивана звонкие вскрики. — Чего ты визжишь как порось на сало? –вопрошал Достоевский, ещё сильнее вмазывая эспера в землю. Он ждёт результат, ему не нужны все эти нежности, когда на кону стоит возможность покорить ненасытную способность где-то внутри этого хрупкого тела. Эсперы–грешники. И Иван, и Гоголь, даже Достоевский, помазанник божий, чертов грешник. Сколько их ещё на земле? Потом блондин замолк, даже двигаться перестал. Федор хмыкнул, его глаза округлились, нееет… Иван не умер, он просто не может. Достоевский все рассчитал, глупое притворство. — Из тебя плохой актер, — игрушку тут же дёрнули за волосы, крепко сжимая. Иван жалко завизжал, хватаясь за макушку. Оторвёт! Оторвёт! Голова будто прям сейчас взорвется, превратится в кашу. Гончаров только и мог, что плакать, сжимать кулаки и кричать. Эмоции. Они чисты, как родниковая вода. Эмоции могут надавить на ту самую точку, заставить демона внутри себя выйти наружу. Земля затрещала, глаза Федора округлились, в них виднелись искры счастья. Сначала полетела галька, совсем мелкая и жалкая, как большинство жизней на этой планете. Потом стали подниматься более крупные камни, куски мягкой глины и земли. Все шло будто в танце и гармонии меж собой. Это и есть идеал? Задумался Федор, приподнимая парня ещё выше. Это и есть настоящий Иван? Слышался хруст деревьев, земля трещала будто по швам. — Жалкое создание…– прошептал Федор, улыбаясь в счастье. Жалкое, но его, родное. Он взрастит из этого мальчика идеального, по его мнению конечно, человека. — От-отпусти, — мышцы парня сжались, руки чуть поднялись, а земля вокруг полетела в брюнета, но у его лица или других частей тела резко остановилась и отлетела в сторону. Гончаров не может причинить вреда хозяину. — Заслужил ли ты свободы? Ты можешь быть лишь жалким Иудой, — Достоевский улыбнулся, его лицо жалобно осветил свет, будто божий, отдаленный от сия мира. Тело же куколки напряглось ещё сильнее, затряслось. Иван кричал, вырывался, кидался валунами в сторону хозяина, но никогда не попадал. И не намеревался этого делать из-за чистой любви. Он хотел убить этого «человека», но одновременно все так же не мог даже плохо подумать о Фёдоре. — Что ты?.. — спрашивает Достоевский. Эспер вновь на земле, а часть его светлых длинных и столь любимых волос лежала рядом, опадая как тонкий осенний лист. —Жалкое создание. Федор замер, он с изумлением и горем наблюдал за этой картиной, но позади себя ощущал и массивные руки, которые были готовы прихлопнуть его, как муху. Очи темные загорелись, мужчина расслабленно повернулся и с изумлением, без доли страха смотрел на это чудище, но ему было суждено распасться только от одного убийственного прикосновения худой рукой. — Думал, что самый сильный здесь? Нет, ты все ещё жалок. Иван на это мог лишь жалобно всхлипнуть и сжаться, ведь теперь способность вновь ушла, оставив за собой стеклянные чувства. «Эксперимент с выявлением способности у погибшего эспера прошел успешно», — записывал Федор, уже находясь в лаборатории. Его лицо спокойно, оно не выдает того, как пристально наблюдает за Осаму, который рвет волосы в попытке найти ответ. Что же не так?