Ферштейн

На фоне тяжелой болью в голове, Гончаров медленно понимал, что происходит вокруг. Фёдор, заметив его неудовольствие, предложил помощь, нежно помогая сожителю одеться. В моменте, когда Фёдор уловил его глупый взгляд, он произнес: — Нравится, когда ты такой. Такой? Немощный, в страхе. Любит его. У него нет выбора. Ему некого любить. Так должно быть. Сидя в ожидании, Фёдор сообщил Николаю, что они почти на месте, несмотря на то, что ещё не покинули дом. В это время Гончаров, массируя висок, выразил свою тревогу: — Хозяин, а мы надолго уходим? Мне как-то не хорошо... Фёдор, пытаясь успокоить блондина, заверил его: — Там друзья…и всё такое. Тебе понравится. В то время как они готовились к вечеринке, Фёдор отказался брать с собой прибор для чистки памяти, решив не вмешиваться в воспоминания в этот момент веселья. Это технология, которая временно блокирует или стирает определенные воспоминания, позволяя пользователям наслаждаться моментом вечеринки без беспокойства о прошлых проблемах.Точный механизм работы устройства может быть описан как электронное воздействие на нейронные связи, блокировка определенных сигналов или даже создание временного "пузыря" в сознании, исключающего негативные воспоминания. Он достал его с трудом. Полезная вещь.

***

Фёдор занял место за рулем, уверенно управляя машиной. Гончаров сидел рядом, лицо выражало дискомфорт из-за боли в голове. В салоне звучала приятная музыка, которую Фёдор выбрал, чтобы поднять тому настроение. Иван, обращая внимание на окружение, произнес: — Мм.. как будто голова взорваться готова. Вы уверены, что это место стоит того? Брюнет, уловив беспокойство друга, ответил с улыбкой: — Да, Ванюш, нам нужно отвлечься. А музыка, кстати, отличная, правда? Иван промолчал. Фёдор уловил намек на сомнения и ответил с уверенностью в голосе: — Отдохнем, развеселимся, забудем обо всем хотя бы на этот вечер. Дорога вилась серой лентой под светом редких фонарей. В салоне автомобиля стояла тяжелая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь мерным гулом двигателя. Пахло стерильностью лаборатории и едва уловимым, приторно-сладким ароматом формалина, который исходил от Ивана. Иван сидел на пассажирском сиденье, вцепившись тонкими, бескровными пальцами в обивку. Его кожа, восстановленная химикатами и любовью безумного гения, слабо мерцала в полумраке. Он не сводил взгляда с профиля Федора — своего творца, своего единственного смысла. Их связь была за гранью понимания: ученый и его ожившее творение, жизнь и смерть, переплетенные в интимном, пугающем союзе. — Скоро будем на месте, — не оборачиваясь, произнес Федор. — Николай и Сигма уже заждались. Гоголь, небось, весь извелся от нетерпения. Федор улыбнулся, но улыбка вышла болезненной. Он не сказал Ивану, что уже несколько дней чувствует странное шевеление под собственной кожей. Те самые паразиты, что поддерживали метаболизм в мертвом теле Гончарова, во время их близости нашли путь в живую плоть Достоевского. Внезапно пальцы Федора на руле свело судорогой. Он почувствовал резкий укол в основании черепа, словно тонкая игла пронзила мозг. Паразиты, привыкшие к холодной среде формалина, начали агрессивно атаковать нервные узлы живого носителя. — Федор?.. — голос Ивана дрогнул. Он заметил, как странно дернулось плечо ученого. — Всё... в порядке... — выдавил Федор, но его правая нога внезапно, словно по чужой воле, с силой вдавила педаль газа в пол. Стрелка спидометра бешено метнулась вправо. Машина рванула вперед, разрезая ночную мглу. Иван почувствовал, как в груди, там, где когда-то билось живое сердце, разрастается ледяной ком. Скорость. Вибрация. Рев мотора. Это всё уже было. — Нет... Федор, остановись! Пожалуйста! — закричал Иван. Его разум затопило воспоминание, которое он годами пытался вытравить: визг шин, ослепляющий свет встречных фар и хруст металла, ставший его последним прижизненным ощущением. Он умер в автокатастрофе. И теперь этот ужас возвращался, обретая реальность. Федор попытался вывернуть руль, но руки его не слушались. Под кожей его запястий отчетливо проступили извивающиеся бугорки — черви перехватывали контроль над сухожилиями. Глаза Достоевского затянуло белесой пленкой. — Иван... — прошептал он, теряя сознание от невыносимой боли, когда паразиты достигли зрительного нерва. Машину кинуло в занос. Иван, охваченный первобытной паникой, забился в кресло, закрывая голову руками. Его мертвые легкие судорожно пытались вдохнуть воздух, которого не требовалось, а в горле застрял беззвучный крик. Он видел, как перед капотом вырастает массивная опора моста. Удар. Звук рвущегося железа заглушил всё. Подушка безопасности выстрелила в лицо Ивана, но он этого почти не почувствовал — его сознание уже провалилось в черную бездну прошлого. Стекло разлетелось в пыль, осыпая его застывшее лицо. Машина превратилась в груду искореженного хлама. В паре километров отсюда, на пустой стоянке у старого порта, Николай Гоголь нетерпеливо подбрасывал в воздух монетку, а Сигма, нервно поглядывая на часы, кутался в пальто. Они ждали тех, кто, возможно, больше никогда не придет. В разбитом салоне, среди обломков и запаха бензина, Иван медленно открыл глаза. Он был невредим — формалиновая плоть была слишком прочной. Но рядом, на водительском сиденье, неподвижно лежал Федор, и из его приоткрытого рта медленно выползал тонкий, полупрозрачный паразит, блестя в лунном свете. Ивана затрясло. Он снова был в этой ловушке. Снова смерть пахла жженой резиной. И на этот раз он не мог быть уверен, что сможет воскресить того, кто подарил ему это проклятое бессмертие.

***

Белый потолок больничной палаты казался Ивану бесконечным ледяным полем. Звуки доносились словно сквозь толщу воды: писк приборов, шуршание халатов, далекий гул машин за окном. Иван резко сел на кровати, и эта попытка отозвалась острой болью в плече. В нос ударил запах спирта, который тщетно пытался перебить его собственный, родной запах — запах формалина и старой смерти. Он лихорадочно ощупал свои руки: бинты на предплечьях скрывали свежие ожоги от лопнувшей проводки и трения. Кожа там покраснела и вздулась — странное зрелище для мертвеца, чье тело обычно не знало воспалений. — Проснулся наконец, спящая красавица? — голос Николая Гоголя прозвучал от окна. Николай выглядел непривычно серьезным. На нем не было его обычного плаща, только мятая рубашка, а в глазах вместо привычного безумия застыла холодная усталость. Рядом, в тени угла, стоял Сигма, нервно теребя край манжета. — Где он? — хрипло выдохнул Иван. Его не заботили собственные раны. Ожоги были лишь досадной помехой. — Где Федор Михайлович? Гоголь подошел ближе, его взгляд упал на перебинтованные руки Ивана. — С ним всё... сложно, Ваня. Машина всмятку. Тебя вытащили почти целым — пара ожогов и царапин. А вот Дос-кун... — Николай замолчал, подбирая слова. — У него раздроблена нога. Врачи настаивали на операции и долгой реабилитации. Но это не самое веселое. Сигма подал голос, его тон был испуганным: — Они нашли в его крови что-то... живое. Врачи в шоке, они никогда не видели таких паразитов. Сказали, это какая-то редкая форма трупных червей, которые каким-то образом адаптировались к живому организму. Иван почувствовал, как внутри всё заледенело.Он понимал, что это его вина. Его «жизнь», которую Федор поддерживал своими экспериментами и своей близостью, перекинулась на создателя. Смерть, которую Иван носил в себе, начала прорастать в Федоре. — Где он?! — Иван сорвал капельницу, не обращая внимания на кровь.

***

Палата Федора находилась в конце коридора. Иван ворвался туда, едва не сбив с ног дежурную медсестру. Достоевский сидел на кровати. Его лицо было бледнее больничной простыни, под глазами залегли глубокие тени. Правая нога в гипсе была подвешена на растяжке, но Федор уже пытался отстегнуть крепления. — Федор Михайлович, вам нельзя вставать! — Иван упал на колени перед кроватью, хватая его за руки. — Простите меня... Это всё я... Эти существа в вашей крови... Федор медленно повернул голову. Его взгляд, обычно острый и пронзительный, сейчас был затуманен болью, но в нем всё еще теплился тот нездоровый огонь, который так пугал и восхищал Ивана. Он проигнорировал слова о паразитах. Его длинные, холодные пальцы коснулись бинтов на руках Гончарова. — Покажи, — негромко приказал Федор. — Что? Мой господин, ваша нога, ваша кровь... — Иван, покажи ожоги, — повторил Достоевский, и в его голосе прорезалась сталь. Иван послушно размотал бинты. Федор внимательно осмотрел поврежденную кожу, осторожно, почти нежно проводя кончиками пальцев по краям ожога. — Это пройдет, — прошептал Федор, и в его голосе послышалось странное облегчение. — Ткани восстанавливаются. Я боялся, что формалин помешает регенерации при высоких температурах. Это... это было бы невосполнимой утратой. — Утратой?! — в дверях появился Гоголь, его лицо исказилось от гнева. — Дос-кун, ты в своем уме? У тебя в венах ползает дрянь, которая жрет тебя заживо! Твоя нога превратилась в месиво! А ты переживаешь из-за пары пятен на своем ручном мертвеце? Николай подошел к кровати и скрестил руки на груди. — Ты подписал отказ от госпитализации. Ты понимаешь, что это самоубийство? Ты даже ходить нормально не сможешь, не говоря уже о том, чтобы бороться с инфекцией. Врачи говорят, что эти паразиты парализуют нервную систему. Федор коротко усмехнулся, хотя эта усмешка больше походила на гримасу боли. — Эти врачи ничего не понимают в моей биологии, Николай. Оставаться здесь — значит стать подопытным кроликом. Я не позволю им копаться в том, что я создал. Он снова перевел взгляд на Ивана. — Помоги мне встать. Мы уходим. Сейчас же. — Но, господин... — Иван колебался, разрываясь между преданностью и ужасом за состояние любимого человека. — Это приказ, Иван. Гоголь в ярости пнул больничную тумбочку. — Прекрасно! Просто великолепно! Гвозди бы делать из этих людей — не было б в мире дебильнее гвоздей! Ваня, ты потакаешь его капризам! Сигма, готовь машину, наш гений решил, что хромой и зараженный он будет выглядеть эпичнее. Иван осторожно помог Федору спустить ногу с кровати. Достоевский зашипел, когда пальцы ног коснулись пола. Лицо его покрылось испариной, а под кожей шеи Иван отчетливо увидел тонкое, извивающееся движение — паразиты чувствовали стресс носителя и активизировались. — Не смотрите на это, — прошептал Федор, заметив взгляд Ивана. — Это всего лишь... Иван подставил свое плечо, обхватывая Федора за талию. Он чувствовал, как сильно Достоевский опирается на него, чувствовал жар его тела, сражающегося с болезнью, и холодный пот, пропитывающий рубашку. Они медленно выходили из больницы. Гоголь шел впереди, яростно хлопая дверями и бормоча под нос проклятия, но при этом он внимательно следил, чтобы никто из персонала не преградил им путь. Иван чувствовал, как сердце — его неподвижное, искусственное сердце — обливается кровью. Он снова был в машине, которая везла их прочь от спасения. Но теперь он знал: он сделает всё. Он позволит паразитам съесть себя целиком, если это поможет Федору. А Федор, кусая губы от боли в раздробленной ноге, думал лишь о том, что ожоги на руках Ивана заживают именно так, как он рассчитал в своих формулах. Это была его победа над смертью. Даже если эта победа теперь медленно убивала его самого.

***

Квартира пропахла йодом, горечью трав и чем-то еще — едким, химическим, что Николай Гоголь называл «коктейлем для выживания». Сигма старался лишний раз не заходить в комнату, где поселились Достоевский и его верный мертвец. Его тошнило от одного вида извивающихся под кожей Федора бугорков, но Николай, казалось, обрел второе дыхание в этой странной и жуткой роли сиделки. — Рот открой, Феденька! Ну же, не заставляй меня использовать фокусы! — Николай бесцеремонно зажал нос Достоевского, заставляя того глотнуть горькую взвесь антипаразитарных препаратов. Федор кашлял, задыхался, пена выступала на его губах, но Гоголь был неумолим. Он силой впихивал в него таблетки, заливал растворы, а после, ворча и ругаясь на чем свет стоит, принимался за перевязку раздробленной ноги. — Гений! Стратег! Бог! — язвил Николай, затягивая бинты так туго, что Федор бледнел еще сильнее. — Посмотри на себя! Ты гниёшь заживо ради эксперимента над своим драгоценным Ванюшей! Ты думал, я буду смотреть, как ты превращаешься в инкубатор для червей? Ферштейн, профессор? Нет, не ферштейн! Ты — идиот! Федор не отвечал. Он лишь слабо опирался на Ивана, который сидел рядом, неподвижный и холодный, как мраморное изваяние. Иван позволял Федору всё: класть голову на свое плечо, впиваться пальцами в свои ледяные руки во время приступов боли. Для Гончарова не существовало мира вне Федора. Он не был живым, но в объятиях Достоевского он казался более одушевленным, чем все люди вокруг. На какое-то время показалось, что Николай победил. Федор начал приходить в себя, паразиты затихли, а лихорадка отступила. Гоголь даже начал снова напевать свои безумные песенки, хотя и продолжал ворчать на «неблагодарного Дос-куна». Но тишина, наступившая в один из предрассветных часов, была иной. Она была мертвой. Николай вошел в спальню без стука, неся очередной стакан с лекарством. Сигма следовал за ним, невольно прикрывая нос платком. — Эй, голубчики! Пора травить червячков... — голос Гоголя оборвался. Стакан выпал из его рук, разбившись на тысячи мелких осколков. Сигма вскрикнул и отшатнулся к стене. На кровати, в лучах холодного утреннего солнца, застыла финальная сцена их безумной пьесы. Федор лежал в объятиях Ивана. Его лицо было искажено последней судорогой, из уголков рта вытекла серая пена, а глаза, остекленевшие и пустые, смотрели в никуда. Пульса не было. Паразиты, лишившись живого носителя, начали массово выбираться наружу, прогрызая кожу шеи и лица, копошась в волосах. Иван был рядом. Его голова была откинута назад, а в правом виске зияла черная, аккуратная дыра. Пистолет всё еще был зажат в его руке. Он не колебался. Как только дыхание Федора прервалось, как только последний поцелуй запечатлел на губах господина холод смерти, Иван нажал на курок. Без Федора его существование не имело смысла, оно было лишь технической ошибкой, которую он исправил одним движением пальца. Два тела, переплетенные в объятиях, были буквально усыпаны червями. Паразиты Ивана и паразиты Федора слились в единый, шевелящийся ковер, поглощающий тех, кто так отчаянно пытался обмануть природу. Николай стоял неподвижно. Вся его напускная веселость, все шутки и крики испарились. Он смотрел на труп единственного человека, который понимал его безумие, и чувствовал, как внутри него что-то окончательно ломается. Он медленно повернул голову к дрожащему Сигме. Его взгляд был трезвым и страшным — в нем не осталось ни капли Гоголя-паяца. — Никогда, слышишь? Никогда не доводи себя до такого, — голос Николая был сухим, как шелест старой бумаги. — Это не любовь... Это проклятие. Я пытался... я вливал в него жизнь литрами, Сигма. Но он выбрал это. Отвратительно... Николай сделал шаг назад, в тень коридора, последний раз взглянув на облепленные червями лица. — Я не смог его спасти. Ферштейн? — Николай почти прошептал это слово, вкладывая в него всю горечь своего поражения. Сигма смог только судорожно кивнуть, глядя, как Гоголь разворачивается и уходит в пустоту дома, где больше не над кем было шутить и некого было лечить. — Ферштейн... — эхом отозвался Сигма, закрывая дверь в комнату, ставшую склепом.

***

Солнце клонилось к закату, окрашивая парк в теплые медовые тона. Николай Гоголь, которому недавно перевалило за пятьдесят пять, сидел на скамье, тяжело опираясь на трость с набалдашником в виде серебряного черепа — старая привычка к театральности никуда не делась, лишь припорошилась сединой на висках. Его взгляд, уже не такой безумный, но всё еще пронзительный, был прикован к Сигме. Его супруг, почти не изменившийся в своей кроткой грации, только став чуть степеннее, стоял у кромки пруда и сосредоточенно крошил хлеб уткам. Сигма нашел свой дом, свою тишину и своего Николая, который когда-то вытащил его из бездны. Гоголь улыбнулся, глядя, как Сигма отгоняет слишком наглого селезня, но тут его внимание привлек смех на соседней аллее. Мимо них прошла пара подростков. Они шли, держась за руки, и о чем-то негромко переговаривались. Николай замер, и его сердце, давно привыкшее к спокойному ритму, вдруг пропустило удар. Юноша слева был бледен, с тонкими чертами лица и глубокими, темнымо-фиолетовыми глазами, в которых светился острый, не по годам развитый интеллект. Его волосы были чуть короче, чем у того, кого Николай помнил, но этот изгиб губ, эта манера чуть сутулиться — это был он. Федор. Но без тени болезни, без запаха тлена и без груза божественного мессианства. Он просто... жил. Рядом с ним шел парень покрепче. Его светлые волосы были длиннее, чем у прежнего Ивана, они мягко рассыпались по плечам. Он смотрел на своего спутника с той же безграничной преданностью, которую Гоголь видел десятилетия назад, но теперь в этом взгляде не было рабского подчинения. Только чистая, бьющая через край юношеская влюбленность. Он что-то горячо доказывал «Федору», активно жестикулируя руками — живыми, здоровыми руками, на которых не было ни шрамов, ни бинтов. Они прошли мимо, обдав Николая запахом свежести и беззаботности. «Федор» на секунду обернулся, его взгляд встретился со взглядом Гоголя. Мальчик вежливо, чуть отстраненно кивнул старику и снова отвернулся к своему спутнику, который тут же приобнял его за плечи. Николай проводил их глазами, пока они не скрылись за поворотом, утопая в золотом свете. — Коля? Ты в порядке? — Сигма подошел к скамье, стряхивая крошки с ладоней. Он заметил странное выражение лица мужа. — Ты как будто призрака увидел. Гоголь медленно выдохнул. Он вспомнил ту страшную комнату, запах червей, пену на губах и выстрел, оборвавший всё. Он вспомнил свое «Ферштейн?» которое тогда казалось финальной точкой. — Нет, душа моя, — Николай взял Сигму за руку, чувствуя живое тепло его кожи. — Наоборот. Кажется, я наконец-то увидел жизнь. Он посмотрел на свои ладони, тронутые пигментными пятнами старости. — Знаешь, Сигма... я всегда думал, что они прокляты. Что их узел можно только разрубить. Но, может быть, мир милосерднее, чем я считал. Может, если ты любишь кого-то настолько сильно, что готов сгнить заживо или пустить пулю в висок, тебе дают второй шанс. Без червей. Без крови. Без безумия. Сигма проследил за направлением его взгляда, но подростки уже исчезли. Он мягко сжал руку Николая. — Перерождение? — тихо спросил Сигма. Гоголь откинулся на спинку скамьи, глядя в светлеющее небо. — Называй это как хочешь. Но сегодня Федор Михайлович не читал лекции, а Иван не аплодировал каждой его идее. Они просто шли кормить уток или смотреть кино. И знаешь что? Им чертовски идет быть обычными. Николай закрыл глаза, чувствуя, как старая вина, которую он носил в себе все эти годы, наконец начинает таять. Смерть была лишь антрактом. Пьеса продолжалась, и на этот раз — он был уверен — это была комедия со счастливым концом. — Ферштейн, Федя... — прошептал он в пустоту. — Теперь я точно ферштейн.