Фейерверк

Школа была обычной на первый взгляд. Бывали и покрупней. Бывали и посолидней. Бывали и расположенные удобней, ближе к центру, рядом с вузами. Но у школы была очень солидная репутация, очень добротный педколлектив и устойчивые связи с учебными заведениями разной степени возвышенности; семинары профессоров и доцентов были не редкостью. Но все это имело значение для родителей и прочих родственников, в силу обстоятельств непосредственно заботящихся о школоте. Сами дети, которым предстояло идти в первый класс, бесцельно топтались рядом с мамами-бабушками-старшими сестрами, осматривали других детей настороженно-высокомерно-опасливо и старались не показать, что и ранцы неудобные, и букеты слишком большие, и им было банальным образом страшно. После того, как классы худо-бедно расставили, директор, завуч, какая-то шишка из администрации и пара родителей толкнули сентиментальные речи в духе «мы тоже были молодыми, мы тоже боялись, но выдюжили же, чего и вам желаем», детей погнали в классы. Учительница металась между детьми, резко начавшими демонстрировать свою беспомощность, многие из них жались к родственникам. Но были и другие. Один, длинный, стройный, замкнутый, стоял у дверного косяка. В школе он был до этого, и неоднократно: мама металась по классам, выкручивала руки рабочим, делавшим ремонт, чтобы школу открыть вовремя, а он в это время сидел в ее кабинете, пока еще необжитом, на ее стуле, за ее столом и рисовал на черновиках разных важных бумаг. Ничего большего ему делать не позволялось, а книгу, которую следовало прочесть, он уже закончил. Маме было не до него, по прочитанному она его не гоняла, и он был рад тихонько отсидеть до конца ее рабочего дня, рисуя разные танки, рыцарей и машины, тихонько поужинать и спрятаться в своей комнате. Первый школьный день его уже разочаровал, и было обидно, что все пришли с мамами, а его мама в школе носится из класса в класс и даже не подошла на линейку. Да и учебники еще эти... - Ты альбинос? – раздался требовательный голос сбоку. – Нет, ты не альбинос. – Раздалось после того, как он перевел глаза на источник реплики. – У них оранжевые глаза. У тебя глаза нормальные. Мальчик, рассматривавший его, был пониже, со смоляными волосами, такими же бровями, бархатными карими глазами и невероятным цепким взглядом. И у него был настоящий галстук, пусть и маленький, да и куда ему большой. - А ты в дегте искупался, - огрызнулся он. - Нет. Я просто брюнет, - с невероятной гордостью произнес нарушитель спокойствия. – А ты блондин. И он совершенно невозмутимо стал рядом. - Давид, ты собираешься выбирать место, где будешь сидеть? – обратилась к нему зрелая дама в вишневом костюме и роскошных туфлях. Тоже брюнетка. - Ну разумеется, мама. С ним. – Давид кивком указал на своего соседа. - Вы же не будете против? – поинтересовалась дама у учительницы. И Игорь с тихой злорадной радостью распознал в ее голосе мамины интонации, которым не смели перечить даже дяди из РОНО. - Но может быть, пока Давидику посидеть с девочкой, пока он привыкает к школе? – неловко поинтересовалась учительница и натянуто улыбнулась, наклоняясь вперед в подобострастном поклоне. - Давиду. – Четко обозначила дама; учительница поежилась. – Ему не нужно привыкать к школе. Он не младенец и способен вести себя ответственно. - Вы собираетесь мешать моему самоопределению? Мама, мне уже здесь не нравится! – безапелляционно заявил Давид. – Но мы согласны потерпеть. И даже обещаем вести себя хорошо и хорошо учиться. Обещаем же? – он ткнул локтем в бок своего соседа. «Попробовал бы я иначе», - хмыкнул про себя Игорь, согласно кивнув головой. - Замечательно. Мы согласны на первую парту перед вашим столом, если вы нам не доверяете. Но он такой высокий, за ним никто ничего не увидит, - преданно глядя на учительницу, продолжал вещать Давид и кивнул головой в сторону своего соседа. – Поэтому можно и на последней посидеть. Пошли! Давид торжественно направился к последней парте у окна, которая пока тосковала в одиночестве. Он обошел ее и уселся у окна. - Ты будешь сидеть тут через месяц, - сурово сказал он Игорю. – Ну чего стал, садись. Игорь снял рюкзак и поставил его у парты. Уселся. - Давид, мы сильно тебе нужны, или ты способен и без нас вытрепать всем нервы? – флегматично поинтересовалась дама. - Мама, ты столько лет меня знаешь и все еще сомневаешься? – в тон ей отозвался Давид. - Нонночка, деточка, волноваться будешь, когда сюда за его учительницей вызовут неотложную психиатрическую помощь. И я так смотрю, ты назначил себе друга? – к их парте подошла, опираясь на примечательную трость, бывшую вполне себе объектом искусства, еще одна женщина, значительно старше. - Пока нет, но собираюсь, - невозмутимо отпарировал Давид. - София Михайловна, как бы это не случилось к концу недели, - хладнокровно отозвалась мама. - Не переоценивай Давида. Даже ему понадобится немного больше времени. – Бабушка похлопала маму по плечу и обратилась к Игорю: - Добрый день, молодой человек. – Игорь встал и одернул пиджак. Бабушка протянула руку. Игорь в растерянности уставился на нее. – Можешь пожать ее в знак приветствия. С Давидом ты познакомился, его маму зовут Нонной Александровной, меня Софией Михайловной. А тебя? Игорь осторожно пожал ее руку и представился. - Ну что ж, не будем далее саботировать учебный процесс, не так ли, Нонночка, - спокойно и с очаровательными едва уловимыми нотками юмора произнесла бабушка после того, как отзвенел звонок, а учительница в явной растерянности переминалась у своего стола. Игорь осторожно уселся на свое место, вытягивая шею, чтобы следить, как процессия из двух дам неторопливо шествует ко двери. - Они тигра в зоопарке напугают, если надо, - бесцеремонно ткнув Игоря в бок, тихо откомментировал Давид и преданно уставился на учительницу. Та попыталась улыбнуться поискреннее и начала первый урок. Давид сдержал свое обещание, и первого октября Игорь сидел у окна. А учительница, попытавшаяся воспрепятствовать самоуправству, получила в ответ влажно поблескивавшие глаза, подрагивавшую нижнюю губу и голос, в котором звенели слезы: «Вы хотите, чтобы я нарушил свое обещание?!». Она была вынуждена смириться с тем, что у Давида были свои совершенно определенные представления об учебном процессе, и в них входили морской бой, крестики-нолики, многое другое и даже шахматы, и на все находилась мотивация. Все-таки мама-кандидат педагогических наук, обладавшая соответствующей библиотекой, могла оказаться очень полезной для изобретения демагогических тирад. Мама Игоря, которой это не нравилось, не стеснялась вычитывать его перед классом, в своем кабинете и дома, но успехи в учебе у ее сына несмотря ни на что присутствовали, и она не особо стремилась прекратить дружбу Игоря с сыном не последнего человека в администрации области. Игорь был счастлив. Давид оказался совершенно неугомонным товарищем, которого интересовало все: дальние стеллажи в библиотеке, женские туалеты, как забраться в разбитый неподалеку сад, что будет, если как следует подразнить немецкую овчарку, заливавшуюся лаем за соседним забором, что видно с ветки вон того дуба. Игорь, почти приученный к примерному поведению своей матерью, наслаждался неожиданной свободой. Но еще больше он наслаждался тем, что когда они набивали шишки, разбивали носы, получали ссадины и много чего еще, Давид тащил его к себе домой, и там его невероятные родственницы промывали им боевые раны, поили чаем с печеньем и с ласковыми усмешками выслушивали отчет о похождениях. Маму куда больше интересовали отчеты и учебные планы, и до тех пор, пока у Игоря были хорошие оценки, ее не особо волновало все остальное. А с этим неугомонным товарищем всего остального случалось на два порядка больше, чем с нормальными ребятами. Давид не был скандальным типом, но скандалить он умел и не гнушался, и благоговения перед ребятами из старших классов, которые остро реагировали на его нос, мочки ушей и специфический юмор, не испытывал. Способность быстро бегать спасала не всегда. Взрослые тоже нечасто оказывались поблизости. Но каждый раз, справившись с напастью, Игорь знал, что обязательно будет следующий, и дожидался его с непонятным удовлетворением. Давид был счастлив. Игорь был до неприличия сдержанным, даже удивительно, как его неспособны были вывести из себя ядовитые фразы. И его интересовало все: собаки за соседскими заборами, футбольные матчи на пустыре за микрорайоном, фрукты-овощи на дачах неподалеку и на жалко пораставших колхозных полях. Он знал, где можно набрать ягод, где орехов, и какие грибы можно собирать. А еще на него всегда можно было положиться. Он всегда был готов прикрыть спину. А с буйным нравом Давида, которому удивлялась даже его мама, поводов он подкидывал Игорю более чем достаточно. Практически ни одной недели не проходило без того, чтобы хотя бы один имбецил не прошелся по смуглой коже Давида, его скрипке, которую он иногда приносил в школу, а иногда и по его своеобразной интонации. И было отрадно знать, что несмотря на степень резкости острот, мишенью которых мог стать и Игорь, и неадекватности реакции Давида он всегда стоял за спиной. Вообще выдержка Игоря была отличным сдерживающим фактором. За исключением пары случаев, которые удивили и Давида, когда ребята позволили себе вплести в перебрасывание оскорблениями – традиционное и в чем-то строго регламентированное действо – реплики о бабушке Давида. Все этикетные заморочки были заброшены далеко за школьный двор, Игорь рванул на автора реплики на сверхзвуковой скорости, и оттащить его от обидчика удалось с большим трудом. Автор глупой реплики долго еще опасался ходить по коридорам школы, да и вне её, один, потому что смотрел на него Воронцов, здорово подросший, занимавшийся всякими разными видами спорта и очень опасно молчавший, крайне недружелюбно, а глядел так, что лучше бы сразу обухом приложил. Давид был полностью согласен с его реакцией, но не мог не удивляться, потому что когда похожим образом прошлись по его мамаше, которая таки вырвалась в завучи, он только и закатил глаза к небу, буркнув: «Ну да, и что?». Игорь оставался одиночкой, но Давида в свои сокрытые от глаз общественности развлечения допускал и даже делился сокровенным. В общественной жизни участвовал, но так, чтобы мамаша не ездила по ушам, требуя подобного её собственному радения за честь школы/класса/общества/нужное подчеркнуть. Игорь помалкивал, благоразумно не указывая адреса, по которым все вышеперечисленное вместе и каждое по отдельности может направиться. На его счастье, она не имела ничего против тех кружков и секций, которые его интересовали, а он отделывался умеренным участием в общественной жизни школы, без особого энтузиазма, но и не спустя рукава. Да и как ему можно было отказаться от нее, если Ароновский просто жил всеми этими конкурсами, изводя своим энтузиазмом весь класс. Впрочем, Игорь брюзжал только поначалу, затем, зараженный шилом в известном месте Давида и вовлеченный в его кампании, получал немалое удовольствие от его предприимчивости. Давид, который смиренно выносил школу как неизбежное зло, к пятому классу обнаружил, что эта самая школьная жизнь может быть исключительно интересной. Конкурсов, соревнований, КВНов всех мастей проводилось в ней немало, и его неудержимому творческому духу было где развернуться. Он, начинавший вытягиваться вверх и догонять Игоря по росту, никогда не пребывал в заблуждении относительно своей харизмы, какую бы часть его личности этим бранным словом не называли. Волосы у него лежали исключительно хорошо – делов-то: хороший гель и двадцать минут каждое утро, кожа на лице была ослепительно-шелковой (бабушка заставила его прочесть страшную брошюрку с изображениями особо тяжелых случаев акне, и пенка для умывания и несколько других средств никогда не переводились на его личной полочке в ванной), улыбка белоснежной, а бархатные темно-карие глаза поблескивали, мерцали или сверкали с нужной степенью эмоциональности, против которой не каждый парень мог устоять, что говорить о девчонках. А когда Давид переводил разговор на Яблока – жеребца, которого он считал исключительно своим, он неосознанно включал модус восточного сладкоголосого песнопевца, благо грузинская, и даже княжеская, пусть и сильно разбавленная кровь с маминой стороны позволяла и не такое. И тогда его аудитория застывала в немом благоговении. Игорь к верховой езде особого интереса не испытывал, но время от времени составлял Давиду компанию в школе верховой езды, почти всегда как наблюдатель, к немалому разочарованию Давида: он-то видел себя мушкетером, не меньше, даже на фехтование ходил. Кем из мушкетеров Давид хотел быть, он так и не мог определиться, время от времени даже скатываясь в страстные апологии гвардейцам, но все атрибуты такой жизни вызывали у него благоговение, особенно приключения, которые Давид не дурак был себе выдумать. Время от времени они оказывались на каком-нибудь дереве, заборе или крыше, созерцая окрестности и назначая девчонок в дам сердца и прочих графинь-белошвеек, а школяров – во врагов, без особых, впрочем, последствий для оных. Игорь хмыкал, ухмылялся и продолжал тягаться в свои легкоатлетические секции. Романтические истории в Западной Европе особого интереса у него не вызывали, зато приключения на крайнем севере, глубоком западе или ближнем востоке – еще какой. Домашняя жизнь Игоря уютной особо не была. У него была своя комната, у него были карманные деньги, строго регламентированные, но достаточные, а подработать, перетащив ящики в каком-нибудь магазине, оказав посильную помощь в соседних мастерских или садах, можно было всегда. У него была своя комната, в которую мать входила только со стуком, у него была куча мала свобод, потому что мать была слишком занята школой, чтобы заниматься им. Его мать оказалась неожиданной сторонницей рационально-договорного подхода к воспитанию, и Игорь был достаточно благоразумен, чтобы не бежать выгоды там, где она налицо. Он и позволял матери четко ограничивать круг его прав и обязанностей, пока не возражая. В результате многоуважаемая Маргарита Сергеевна, считавшая, что действует по принципу «запрещено то, что не разрешено», неосознанно воплощала в жизнь принцип «разрешено то, что не запрещено». А запретов было не так уж и много; по большому счету, все, что от Игоря требовалось, сводилось к общему, подчас чисто внешнему благоразумию. Главным его долгом считалась хорошая учеба, и с этим не спорил никто. У Игоря был и целый ряд обязанностей в домашнем хозяйстве, которые занимали у него немного времени, оставляя остальное для своих собственных занятий. И до тех пор, пока у Игоря были хорошие отметки и достойная сына завуча репутация, что значило «отлично» по поведению, мать не дергала его, что по сути обозначало только одно: отсутствие нотаций. И Игорь следил за тем, чтобы у него было «отлично» по поведению и по возможности сносные оценки по другим предметам. Благодаря этому своему коварству он мог невозбранно заниматься тем, чем хотел. А хотел Игорь многого. Первым в его списке хотений было страстное желание быть ближе с матерью, увы, невыполнимое; его он компенсировал искренним и щедрым расположением к матери и бабушке своего друга: спасибо Давиду, которому не приходило в голову ревновать его к ним. А уж этих дам хватало и на обожание «этого спиногрыза и пройдохи Давида, за какие только прегрешения он был послан нам?», и на почти равное обожание Игоря, и не в последнюю очередь за его невероятную в центре бывшего СССР тевтонскую внешность. Он был рослым для своего возраста и обещал не останавливаться на уже освоенных 160 сантиметрах, ослепительным блондином со светлой кожей, которая тем не менее самую малость загорала; у него были изумительная костная структура, чеканное, пока детское, но уже по-тевтонски бесстрастное лицо, брови и ресницы на пару тонов темней волос, высокий лоб, светло-голубые, почти водянистые глаза, тяжелый подбородок, а над ним небольшой рот со строго сжатыми полными губами. Нонна Александровна не один раз говорила своей свекрови, что из Игоря растет тот еще Адонис, и бедные, бедные, бедные те поклонницы, которые решат, что смогут покорить его. София Михайловна согласно хмыкала, но далее поддерживать разговор отказывалась, глядя куда-то в сторону и думая о чем-то своем. Маргарита Сергеевна Воронцова была не самой плохой матерью и не самым лучшим педагогом. Можно даже сказать, она была потомственным педагогом. Ее мать была сельским учителем, отец – директором школы и по совместительству учителем. Впрочем, они оба ограничились техникумами, а Маргарита замахнулась на институт – во все тот же педагогический вуз, потому что обратить внимание на другие специальности дерзости не хватило. Поступила. На относительно интересную специальность со средним набором, но у нее было целевое направление, что и помогло куда больше, чем ночи зубрежки. Чтобы избавиться от необходимости возвращаться в деревню в соответствии с целевым, в конце пятого курса она вышла замуж за городского. Без особой любви, без страсти, куда яростнее желая остаться в городе и устроиться поосновательней, чем мечтая о семейном очаге и рассчитывая посвятить себя ему. Игорю не было года, когда его родители развелись, мирно, тихо, по обоюдному согласию. Она и не горела желанием быть замужем, он был достаточно благородным, чтобы не обвинять ее в залете. Ничего, за что стоило бы бороться, между ними не было, а кроме того появилась возможность быстро и эффектно получить квартиру, в чем он Маргарите и помог. Отец не отказывался платить алименты, но особо не рвался, Маргарита Сергеевна по здравом размышлении решила не настаивать, за что ее бывший муж был ей тем более благодарен. Игоря он видел пару раз, но под его тяжелым взглядом чувствовал себя настолько неуютно, что дальнейшие встречи приказали долго жить. Игорь видел его в городе, останавливался, смотрел, но не подходил. О дальнейших его браках и возможных единокровных братьях-сестрах слухи до мамы и сына Воронцовых не доходили. Маргарита Сергеевна, со своей стороны, решив, что свою миссию по приумножению населения выполнила, не особо стремилась усложнять свою достаточно стабильную жизнь непонятными союзами с еще менее понимаемыми ею мужчинами. Так что Игорь, к своему удовлетворению, которое осознал значительно позже, не имел «радости» знакомиться со временными папами – хотя не один его знакомый возмущался и оскорблялся периодическим появлением временных родителей. А еще Маргарита Сергеевна, обнаружив, что работа педагога доставляет ей совсем мало удовлетворения, но куда больше увлекает административная деятельность, решила стать завучем, что и свершилось, как раз когда Игорь пошел в школу. Слухи ходили разные, но не всегда определенные; в способности же Маргариты Сергеевны прогнуть под себя этот мир с каждым годом сомневалось все меньше людей. У нее был свой кабинет, своя репутация не самой мягкой, но компетентной дамы, и у нее было царство, которое она и начала выстраивать под себя. Немало карьерному росту Маргариты поспособствовал, как ни странно, факт брака, пусть и завершенного, и наличие ребенка. Быть одновременно и завучем школы и матерью одного из учеников – не самая легкая ситуация, лавирования требует изрядного. Но уже ко второму классу никто не сомневался в принципиальности М.С. Воронцовой, которая особо не возражала, если Игорю лепили двойки-тройки. Доставалось ему дома, и не в плане порок или других рудиментарно-антипедагогических способов формирования детской личности. У М.С. была замечательная способность вычитывать, не поднимая голоса, причем так, что лучше бы выпорола. Игорь чувствовал это еще в детском саду, а к концу начальной школы понимал более чем четко: добиться одобрения матери было почти невозможно, получить от нее поощрительную фразу еще сложней, его успехи воспринимались как нечто само собой разумеющееся и поэтому не требующее вообще никаких комментариев. С осечками и неудачами дело было сложней, градация у матери была многопорядковая, но по крайней мере последовательная; за проступки ему влетало вдесятеро в сравнении с простыми ребятами. И за что он был ей благодарен: Маргарита Сергеевна и к себе предъявляла высокие требования. Когда Игорь начал учиться в средних классах, он полностью распрощался с мыслью заслужить одобрение матери, от участия в олимпиадах отказывался, потому что его неучастие в них вызывало ее недовольство - хоть какая-то реакция, если уж одобрения дожидаться бессмысленно, а его победы на спортивных соревнованиях интересовали М.С. лишь в той степени, в какой они способствовали повышению рейтинга школы. Так что стремление Игоря добрать простую человеческую поддержку в гостях у Давида было секретом только для этих двоих ребят. София же Михайловна и Нонна Александровна относились к нему так же хорошо, как и к Давиду, за что Игорь был им бесконечно благодарен. Судьбы этих двух женщин были в чем-то схожи. Они обе выходили замуж в сравнительно немолодом возрасте за уже пожилых и очень обеспеченных людей, оказывались вдовами, когда их единственным детям было совсем мало лет, благодаря связям занимали достаточно высокое положение и отличались схожим, в чем-то карнальным, в чем-то циничным чувством юмора. София Михайловна, Серах Моисеевна, если быть точней, обожала шутить с каменным лицом про все, что ниже пояса. Нонна Александровна, урожденная Илиани (прямой ли потомок или сильно побочный, сего княжеского рода, она не распространялась, да и родней особо не хвасталась, видно, ее союз с Самуилом Ароновским, пусть и первым секретарем обкома, был сочтен там мезальянсом), также знала толк в сальных шуточках. А еще они любили выкурить по сигаре, выпить по чашечке кофе с коньяком, сидя на балконе, обменяться анекдотами поядреней и поцокать на жизнь. София Михайловна побыла и простым доцентом, и замдекана и проректором и до сих пор читала сильно теоретический курс в аспирантуре местного вуза. Нонна Александровна обошлась малой кровью, защитила кандидатскую по педагогике, немного попреподавала и с чистой совестью перешла в мэрию, когда ей предложил друг покойного мужа. У нее не было времени, а у Софии Михайловны не хватало здоровья носиться с Давидом, как курица с яйцом, они обе, будучи мудрыми женщинами, не рвались опекать Давида денно и нощно, но с готовностью выслушивали все его проблемы, которыми он с удовольствием с ними делился. Нонна Александровна вздохнула однажды, задумчиво глядя на сигарный дым, что Давиду таки не мешал бы брат или сестра. София Михайловна флегматично поинтересовалась, в чем же проблема, и отпила кофе. «Вы не поверите, но в Самуиле, - меланхолично отозвалась Нонна Александровна. - И вы не поверите, но я не встречала ни у кого таких отполированных ногтей и такого умения носить кашне». София Михайловна усмехнулась. В течение следующих полутора часов дамами не было произнесено ни слова, и им не было неловко молчать друг с другом. София Михайловна сочла, что Давид должен непременно научиться играть на скрипке. На возмущенное: «Бабушка, но зачем?» - он получил в ответ: - Чтобы ты всегда мог заработать на хлеб. - Став Ойстрахом? – заинтересованно спросила Нонна Александровна, отрешенно глядя в угол. - Только если он решит заработать на ситный хлеб с белужьей икрой, подаваемый в Монако. Но и на простой черный хлеб тоже можно. Достаточно сесть в подземном переходе и открыть футляр. - К чему тогда учиться играть на скрипке, если достаточно открыть футляр? – буркнул Давид. - Чтобы открывать его не только в подземном переходе, но и в концертном зале, - бодро отозвалась София Михайловна. Давид подозрительно посмотрел на нее, она подмигнула. Давид окончил музыкальную школу с отличием. Нонна Александровна рьяно возжелала, чтобы Давид научился кататься верхом. - Нонночка, - София Михайловна отнеслась к этой затее скептично, - ты не боишься, что у нашего мальчика будут кривые ноги? В нем же и так, как в тигле, смешались несмесимые гены, зачем вдобавок к прочим предубеждениям порождать у людей дурные ассоциации с татаро-монголами? - София Михайловна, вы совершенно зря верите в этот миф про кривые ноги. А если вы боитесь, что нашего мальчика будут обижать из-за его внешности, так может, ему стоит походить и на бокс? - Тогда еще и на бег, - подумав и поглядев на ангелоподобного Давида, сидевшего с послушно сложенными на коленях руками, сказала София Михайловна, - чтобы у обижающих обоих полов не было шансов. В школе верховой езды Давид и познакомился с Яблоком, который уже на второй месяц признавал его своим единовластным хозяином. Давид с огромной гордостью и немалым опасением представил его Игорю и был рад, когда Яблок признал и его. Игорь страсти Давида к верховой езде не понял, но не противился ей, да и кормить Яблока яблоками ему понравилось. Давид с Игорем учились в шестом классе, когда Давид влюбился. Имя девочки его сердца было банальным – Маша, внешность такой же, но несравненности в глазах Давида ей добавили её занятия бальными танцами. Давид тут же записался в одну с ней группу и вытребовал право стоять в паре именно с Машей в обмен на обещание привести туда еще одного мальчика. Игорь немало позабавился, когда Давид поставил его в известность, что не просто записал его в кружок, но и уже заплатил. Но легкомысленное настроение быстро иссякло, когда он увидел Давида и эту... Машу. Давид, драли бы собаки его страстную натуру, так и нависал над ней, так и старался поэффектней покружить. А эта моль бледная так и вилась вокруг него, так и вилась. Девочка Таня, с которой оказался в паре Игорь, вилась вокруг него похожим образом, а легкость, с которой она тянула связки, спотыкалась и при этом непременно висла на нем, требовала массажа или просто удержать, шепча слова благодарности астматичным шепотом, заставила его наконец поинтересоваться, все ли в порядке с ее вестибулярным аппаратом и бронхами. Таня слов таких не знала, но обиделась все равно и заткнулась, и Игорь вздохнул с облегчением: с ней, оказывается, можно было танцевать, и танцы, оказывается, даже могут быть интересными. Если бы не этот долбаный Ароновский, которого танцы интересовали в последнюю очередь, а в первую тело своей партнерши. Почему Игоря так раздражала эта девчонка, оставалось неясным, ведь Давид настаивал на ее замечательных человеческих качествах. Кончилось это злобным: «Вот и ходи с ней к Яблоку» - и двумя днями бойкота. Но в школе проводился конкурс самодеятельности, Давид решил поставить отрывок из «Ромео и Джульетты», и именно Игорь должен был играть Ромео. В азарте подготовки причина бойкота была забыта, а еще через пару недель Давид стал в пару с другой девочкой, потому что «с этой дурой Ромашкиной танцевать просто невозможно». Игорь был счастлив, и счастье свое выплеснул в особо темпераментной игре. После мероприятия Давид сухо поинтересовался: - И по поводу чего ты на сцене истерику устроил? - Ты же сам орал, чтобы я поживей играл, - вознегодовал Игорь. - Ну так и играл бы поживей, а не орал, как мартовский кот, - закатил глаза Давид. - Слушай, Ароновский, ты определись, чего тебе надо, - разозлился Игорь. – Чтобы я играл поживей – так я и играл поживей. Но когда я играю поживей, ты говоришь, что я ору как мартовский кот. Так чего ты хочешь? - Слушай, Воронцов, когда я говорю, что ты должен быть на сцене поживей, это значит, что ты должен быть поживей. Но когда ты вместо этого орешь как оглашенный, так я именно это тебе и говорю! – Давид тоже не остался в долгу. Их перебранку заметила классная, которая тут же вмешалась с банальным: - Мальчики, все в порядке? - Да! – дружно рявкнули оба и отвернулись друг от друга. К Давиду подплыла его новая партнерша, которая удостоилась ненавидящего взгляда Игоря. Он отвернулся и пошел к выходу, и к нему подпорхнула Таня; и если бы взгляд мог испепелять, то Давид не оставил бы от нее и кучки пепла. Следующим утром Давид пошел к парте, за которой они по-прежнему сидели вместе, и плюхнулся на место у прохода. - Скажи мне, Воронцов, - не здороваясь, начал он. - Мне, Воронцов, - хладнокровно ответил ему Игорь, упрямо глядя в окно. - Придурок, - обреченно хмыкнул Давид. - Взаимно. - А в глаз?! - Ты что хотел узнать? – огрызнулся Игорь. - Тебе нравилось играть Ромео? Игорь, подумав, честно признался: - Ни за что. Ужасно не нравилось. - Так чего ты не сказал?! – возмутился Давид. Игорь передернул плечами. - Я думал, тебе это важно, - угрюмо признался он, глядя в окно. - Ну ты и придурок, Воронцов, - вздохнул Давид. - А в глаз? – повернувшись к нему, потеплевшим голосом спросил Игорь. Давид улыбнулся широкой, ослепительной, заразительной улыбкой.