Фейерверк

Совершенно неожиданно пришли летние каникулы, хотя готовились к ним очень сильно заранее. Игорь с сосредоточенным лицом выслушивал аргументацию М.С. в пользу школьного лагеря, в котором ему предстояло провести все смены, отлично зная, что единственной действительно важной причиной, по которой он соглашался на этот концлагерь, было согласие Давида, однозначное и безоговорочное. София Михайловна предложила внуку составить ей компанию в греческом пансионе, но Давид выпросил у нее разрешения сначала согласовать это с Игорем; ему Давид и говорил слегка извиняющимся тоном, что «это всего на две недели, ты даже не успеешь соскучиться». Игорь невозмутимо пожимал плечами, отвечал, что с Софией Михайловной должно быть здорово и Давид совершенно прав, а внутри было так тепло и так хорошо, что с ним советуются, на его мнение обращают внимание и даже ценят, и что к нему возвращаются, и совсем не хотелось думать о двух-трех неделях в одиночестве, а еще больше хотелось поехать с ними, потому что София Михайловна – это... София Михайловна. А пока медленно исходил на «нет» учебный процесс, домашние задания становились все менее обязательными, и с куда большей охотой думалось в залитых ярким и насыщенным, ослепительным в своей жизнерадостности майским солнцем классных комнатах о том, как здорово сейчас на озере. Годовые оценки были выставлены, и к вялому удивлению тех, кто не поленился обратить на это внимания, Игорь Воронцов догнал Давида Ароновского, и теперь они вдвоем возглавляли олимп своей паралели. Девочек, закончивших год на «отлично», хватало, но мало кто из них еще и во внеучебной деятельности участвовал с таким азартом, как Давид. А ему нравилось, и кроме того мама с бабушкой очень тактично разъясняли тезис про ученья свет; и именно он подбил Игоря на то, чтобы учиться, учиться и учиться, чтобы быть лучшим – тому хватило бы и 95 %, да и маму допустимое количество четверок устроило бы куда больше: никто бы не посмел сказать, что она своего сына в отличники вытянула, что для ее репутации было бы отличным бонусом. И будь Игорь сам по себе, он бы и следовал инстинктивно стремлению не выделяться. Но Давид где лестью, где угрозами, где ультиматумами требовал отличных оценок от Игоря. Ему не хотелось быть наверху одному, он был категорически настроен делить пьедестал с Игорем и к его оценкам относился куда ревностнее, чем ко своим. Игорь закатывал глаза, брюзжал, огрызался, но подчинялся, и ему нравилось быть одним из двух лучших, при условии, что второй – Ароновский. А еще Игорь с каким-то горделивым удовлетворением наблюдал за Давидом, который с изящной, ловкой грацией восседал на спине Яблока, и помогая чистить денники, с каменным лицом выслушивал его причитания по поводу того, что вот он растет и растет и скоро совсем не будет помещаться нормально на Яблоковой спине. Подобные упаднические настроения посещали Ароновского практически исключительно рядом с Яблоком, которому мог не по спине прийтись слишком крупный наездник. Вне же ипподрома Давид был счастлив, что не отставал более от Игоря почти на голову и не смотрел на него снизу вверх, а очень даже глаза в глаза. Фантазии о мушкетерах посещали его все реже, куда больше начинали интересовать более прагматичные профессии, и Давид яростно спорил сам с собой, обращаясь к Игорю, что бы он хотел делать после школы. Игорь поглядывал на него искоса с характерным каменным лицом и упрямо сжатыми губами, и никак не отвечал, позволяя выговориться. Давид выстреливал страстные тирады одну за другой, подскакивал, размахивал руками, тыкал Игоря в плечо и хватался за любую идею, которая только могла мелькнуть хвостом в туманном будущем, развивая ее до астральных высот и практически сразу разбивая в прах. Игорь терпеливо сносил энтузиазм Давида и смиренно помалкивал, что с его точки зрения существует только один путь для них обоих, и этот путь – прочь из города да в столицу. Что они там будут делать – дело другое. Но Игорь твердо решил, что здесь они не останутся. Правда, пока остерегался признаваться в своих мыслях Давиду: тот мог расценить их как крамольные и рассердиться. С другой стороны, его увлеченность позволяла Игорю искоса, так, чтобы не очень явно смотреть на него, так, чтобы охватывать медовый, насыщенный солнцем оттенок кожи, чтобы скользить по угольным бровям и стекать взглядом на угольные ресницы, чтобы, соскользнув со скул и задержавшись на щеках, следить за волнами губ и теряться в волосах. Игорь чувствовал куда больше, чем мог выразить словами, и мысли его были цветными, звучными, теплыми, а временами и жаркими, но не заключенными в слова. И его счастье, что эту дурацкую сентиментальность не замечал Давид, куда более увлеченный попытками заглянуть в будущее. Погода радовала, и ребята проводили бесконечно много времени на озере. Оно было небольшим и неухоженным, пляжи дикими, до него было далеко, но место было относительно уединенным, вода пахла водой, и было немало мест, словно специально обустроенных для них. Компания, которой они сбегали на озеро, была небольшой, разновозрастной и разнородной, но это не мешало ей быть дружной и даже время от времени превращаться в настоящий закрытый мужской клуб. И было здорово вместе с друзьями вытягивать из неведомых далей затрапезные велосипеды, гробить время на то, чтобы отреставрировать их, а потом на этих слегка облагороженных конструкциях из металлолома, почти без тормозов, но с килограммами катафотов и узорами из цветной клейкой ленты нестись к озеру, а иногда и в него. Давид был своим, несмотря на семью и происхождение: этнические предрассудки не были для ребят чем-то совсем незнакомым, но слышать про них – одно, понимать их и цепляться за них, отчаянно пытаясь найти подтверждение их истинности в реальной жизни – совсем другое. У них еще было время до того удручающего момента, когда по этим стереотипам ориентировалась вся жизнь. Давид был одним из, равным, просто смуглей и с непохожим лицом. Но он был азартным, он был общительным, и пусть даже играл на скрипке, которая стоила не одну сотню зеленых американских рублей, и настоящем рояле той самой фирмы, как и инструмент в филармонии, который стоял в гостиной их квартиры, вел себя с теми, чьим единственным предметом роскоши были фанерные гитары, на равных. К Игорю, сыну зверской мамаши, сурового завуча, относились куда подозрительней, тихо предполагая, что М.С. может знать о них от него куда больше, чем надо. Подозрения постепенно отмерли, не найдя подтверждения, и ничто более не пыталось расщепить компанию. У них было свое место, к неприкосновенности которого относились ревностно и даже ввязывались в драки, там было обустроено огнище, на котором пекли картошку, делали шашлыки из хлеба, овощей и, когда везло, мяса с салом, или у которого просто грелись, когда погода была так себе, вода еще неприветливей, а прийти на берег и не искупаться – мужики они или нет? Купались, вылезали с посиневшими губами, гусиной кожей, и клацая зубами, неслись к костру, отпихивая тех, кто сидел ближе всех, и счастливо улыбались, оттаивая. Давид рисковал влезать в холодную воду куда реже остальных, теплая ему нравилась значительно больше и переносилась куда лучше. И он был рад, когда Игорь, который начинал купаться чуть ли не в марте, как только озеро облегченно вздыхало, избавляясь ото льда, устраивался у огня рядом с ним, пусть для этого и приходилось огибать весь костер; Игорь поворачивался к нему, счастливо сверкая прозрачными льдистыми глазами и ослепительно белыми зубами, которые не прятались за упрямо поджатыми губами, светлые, почти белые волосы топорщились в разные стороны, он ежился, прятал руки под мышками, пытаясь согреться, но был полностью и безоговорочно счастлив. Давид орал что-то про воспаление легких, набрасывал на него полотенце и в возмущенных чувствах отпрыгивал, когда Игорь отряхивался как пес, и холодные брызги летели на него. Злиться на Игоря Давид не мог и через пару секунд снова усаживался рядом и тянул из костра для него картофелину. Была еще одна причина, по которой Давид не рвался купаться наравне с остальными. Из труб, неведомо откуда притянутых, досок-горбылей и проволоки ребята соорудили вышку, даже с двумя платформами. На самую высокую забирались нечасто, потому что конструкция покачивалась сильней необходимого, и нужно было обладать той еще техникой, чтобы прыгнуть достаточно далеко и попасть на глубокое место. Игорь рисковал; он был практически почти единственным, кто рисковал, и он же и настоял на том, чтобы эту платформу взодрать еще на полтора метра. И следить за ним, забиравшимся по непрочно соединенным трубам – не было большего наказания, не было высшего наслаждения. Игорь карабкался, мышцы-сухожилия, оплетавшие кости, играли на ослепительной светлой коже, и было великолепно все – и уверенность, с которой его пальцы обхватывали трубы, и надежность, с которой его стопы находили новые опоры, и роскошная растяжка, которую он демонстрировал, не осознавая этого, которая от невинности его движений не становилась менее впечатляющей. Последние две точки опоры, волнообразное движение, болезненным удовольствием отдающееся в теле Давида, и Игорь стоит на самом верху, оглядывается, ищет его глазами, находит, что-то отвечает тем, кто стоит ниже, поднимается на носках и застывает. Как струна, нет, как клинок, вытягивается, наклоняется вперед, не спешит, все тело его напрягается, Давид застывает вместе с ним и подается вперед. Игорь выстреливает вперед, и снова пьянящий момент застывшего времени, когда он парит в воздухе доли секунды, растягивающиеся для Давида в часы. Переворот, Игорь исчезает в воде, через пару десятков секунд его голова появляется на поверхности воды, все хорошо, все в порядке, и снова дерзкая улыбка, обращенная ко всем, и глаза ищут Давида, прищуренные, беспокойные глаза. Так и хочется крикнуть: да смотрю я, смотрю, гребаный понтарь, я в восторге, ты выглядел великолепно, чуть ли не лучше, чем я на Яблоке, а Давид всего и делает, что приподнимает брови и закатывает глаза. Насмешку он смягчал своей легендарной ослепительной улыбкой, и успокоенный Игорь неторопливо плыл к берегу, выходил из воды, и солнце с завороженно-снисходительным усердием отражалось в каплях воды, обильно покрывавших его тело. Мышцы оставались напряженными и живописными, Давиду прямо хотелось броситься домой и начать лихорадочно листать многочисленные бабушкины альбомы, которые она контейнерами привозила из своих поездок, чтобы определить, кого эта скульптурность тела напоминает, а от прохладного ветра Игорь ежился и ускорялся к костру. Давид откидывался назад, опирался на локти и смотрел на него ехидно прищуренными глазами поверх полусогнутых колен. - Выпендрился, - ядовито говорил он. - Завидуй молча, - злорадно огрызался Игорь, выдергивая из-под него полотенце. Давид застывал в неудобной позе. Игорь застывал. Проходила секунда, другая, и он выныривал из бархатных темно-карих глаз под кружевами угольных ресниц и начинал вытираться. И снова были слышны голоса других, светило солнце. Даже, кажется, птички пели. Игорь устраивался рядом, скукоживался под куцым полотенцем и скользил удовлетворенно-равнодушным взглядом по водной глади. На вышку лезли другие ребята. И у них были крепкие мышцы, у некоторых длинные руки-ноги-тело. Некоторые прыгали эффектней, даже синхронные прыжки пытались делать, насмотревшись спортивных соревнований. А взгляд упрямо перемещался к мраморно-белым щиколоткам Игоря, расположенным совсем близко – рукой достать. И Игорь с тайным удовольствием следил за узкими длинными ступнями Давида, за подвижными пальцами на них, время от времени красноречиво указывавшими, что он думал о других прыгунах. И честно, ногти на них, продолговатые, ухоженные, блестящие ногти были куда интереснее, чем прыжки своих товарищей. В качестве эксперимента Игорь посмотрел на других ребят еще раз, чуть пристальней, чем на Давида. И его куда больше интересовало, что они делают, а не как при этом движутся их конечности. В общем, водная гладь была куда более интересным зрелищем, а признаваться кому-то, что он любовался ногтями Давида, Игорь не собирался, дураков нет. И он откинулся на локти в позе, похожей на позу Давида. Время в школьном лагере протекало удивительно неравномерно. Были часы, за которые не происходило практически ничего. Ребята произвольно сбивались в кучки, и разговоры в них метались от последних машин к компьютерным игрушкам, а от них к девчонкам, на чем как правило и зависали, чтобы после двух ударов сердца лихорадочно метнуться на что угодно, даже на новый забор, лишь бы не расписываться публично в своем невежестве. Игорь помалкивал, потому что не любил хвалиться, да и нечем было. Кроме дурацкого возбуждения, неловких знаков внимания типа слишком выставленного вперед плеча, грубой фразы, которую он мог бросить какой-нибудь барышне в супермини, поделиться было нечем, а отчетливое осознание того, что перешептывания девчонок друг с другом и взгляды, которые они при этом бросали на парней, - это все о том же и этим можно пользоваться, казалось тем более неуместным. Молчал и Давид, упорно избегая глядеть в сторону барышень. И это понудило Игоря насесть на него после школы. После обвинений, пары оскорблений и даже угрозы перестать разговаривать Давид признался, что целовался с Настей Еськовой из 9 «Б». - С этой, - скривился Игорь. – И как? - Поосторожней ты! – надвинулся на него Давид. Игорь изобразил, что его рвет на части. Его задело совсем не то, что Давид опередил его, подумаешь невидаль, это как раз было и неудивительным. А что именно задело... - Мог бы и получше выбрать, - раздраженно бросил он, отходя. Это звучало вполне убедительно, но было неискренним, совершенно не искренним Давид смотрел на него в недоумении. Он тискался с симпатичной барышней, и какая разница, что про нее говорят? Он же не собирался с ней ходить, а просто тренировался. Что и было озвучено. Игорь посмотрел на него заметно более благосклонным взглядом. - А чего не рассказал? – небрежно бросил он. – Круто же. - Такими вещами не бравируют! – строго отозвался Давид, вскинув голову. Игорь дернул плечами. - Наверное, - безразлично сказал он и наконец задал вопрос, который внезапно разжег в нем страстное любопытство: - И как? - Хм, - многозначительно отозвался Давид и посмотрел на него многозначительно посверкивавшими прищуренными глазами. – Смотрится куда лучше, чем в деле. - Смотрится? – эхом отозвался Игорь, понижая голос и придвигаясь. У него загорелись уши. – Только не говори, что у тебя есть те фильмы, что они говорили. Давид вскинул бровь. Помолчал, поухмылялся и посмотрел на окна. - Пошли, - коротко бросил он и пошел к подъезду. - Э, - напрягшись, окликнул его Игорь. - Не бойся. Бабушка в санатории, у мамы очередная комиссия, она их на турбазу повела, так что мы одни будем, - отозвался Давид. Сделав пару шагов, он остановился и посмотрел на него через плечо. – Или все-таки боишься? – издевательски бросил он. Лучшего способа подхлестнуть Игоря придумать было невозможно. Он высокомерно хмыкнул, еще плотней сжал губы и пошел за Давидом. Тот ухмыльнулся скупо и торжествующе. Давид всунул Игорю стакан с вином. - Много не наливаю, обойдешься, а чуть-чуть можно, мама вообще говорит, что сто пятьдесят грамм красного вина в день помогли ее пра-прадеду пережить трех жен, свести в могилу трех тещ и разбиться на жеребце в сто три года, убегая от мужа своей двадцатитрехлетней любовницы. Но твоя мама может не понимать разницу между напареули и алкоголем. – Немного высокомерно откомментировал он и плюхнулся на тахту рядом. – Ну что, готов? –спросил он, не поворачиваясь. – Тогда давай. Он стукнулся своим стаканом о стакан Игоря, почти на ощупь, чтобы не глядеть на него и не усиливать и без того сильное чувство неловкости, которое пытался побороть, и потянулся к компьютеру. - Качество так себе, - буркнул он. – Но эту ерунду не из-за мастерства оператора смотрят. Игорь отпил вина, которое показалось ему противно-теплым и кислым. Давид уселся рядом и прижал к груди ногу, согнутую в колене, ту, которая была ближе к Игорю. Преграда получилась неплохая. Игорь, подумав, принял зеркальную позу. От вина – наверное, от вина и ни от чего другого, по всему телу распространился жар. Игорь сосредоточенно смотрел на экран компьютера и старался дышать ровно, что было непросто, особенно учитывая закаменевшего товарища рядом и совсем краткие судорожные вздохи, которые тот сдерживал через раз. - Я сейчас, - выдохнул Давид, неловко встал и рванул к двери. Игорь сжал зубы и втянул воздух. Он подозревал достаточно отчетливо, что это порно далеко от шедевров, что в жизни все может быть совсем не так, да и не походили тетки на настоящих, которых он видел на улице. Но смотреть эту непристойность в компании с Давидом было особенно томительно. Игорь сидел, замерев, дыша глубоко и редко, краем глаза следил за происходящим на экране и вслушивался в звуки в квартире. Шум воды в ванной прекратился. Давид пошел на кухню. Через десять минут он вернулся с подносом, который поставил на стол. Игорь лениво пересматривал диски. - Ну? – глухо поинтересовался Давид. - Тренироваться надо, - глубокомысленно заявил Игорь. – Так дергаться – это же защемление поясничных нервов можно заработать. Давид недоверчиво хмыкнул, а затем облегченно засмеялся. Настя Еськова была неплохим тренером, но учительницей преотвратной. Игорь был даже рад, когда она устроила ему истерику, обвинила в черствости и бессердечности и потребовала оставить ее в покое. Игорь подумал, что это скорей он должен просить отцепиться от него, даже настоять, но промолчал. Его куда больше интересовало, где Давид берет порно, да еще и неплохое. Не столько чтобы самому приобщиться к источнику, но скорее чтобы узнать, на кого злиться из-за недополученного внимания Давида. Это была глупая и недостойная мысль, но ему не хватало времени, которое они проводили вместе. Хотелось и поговорить, и помолчать, сидя рядом, и даже порно вместе посмотреть; а когда Давид доставал альбомы с объектами искусства разных эпох и культур, Игорь не замечал, как пролетали часы. Давид хотел поделиться с Игорем не только открытым совсем недавно и совершенно случайно миром эротики, но и своими новыми ощущениями. Было странно осознавать себя почти вошедшим в этот же мир, почти одним из этих людей, которые изгибаются, закидывают головы, похотливо блестят глазами и кривят рты в инстинктивном, но отлично прочувствованном отзыве на почти откровенные ласки. Было не до конца привычно понимать, отчего все это. Давид с непонятным трепетом изучал свое тело, сравнивал его, пытался оценить, так ли он хорош, как те, замершие на греческих ли амфорах, на римских ли фресках, и на такое ли он способен, как те, из порно. Он постепенно переставал краснеть, произнося про себя и вслух это слово и многие из того же и родственных классов, и не вздрагивал, встречая их в текстах. А Игорь был сложным слушателем, почти никогда благодарным, язвительным, задающим очень опасные вопросы, и общение с ним доставляло Давиду бесконечное удовольствие. Почти сравнимое с тем, что приносил пристальный взгляд холодных глаз и раздраженно дергавшиеся ноздри. И пусть слушателем он был опасным, но наперсником – замечательным, всегда поддерживая, идя следом и часто вырываясь вперед, не боясь нового. Давид был счастлив вместе с ним открывать мир и их самих в нем. Первичная новизна запретной кинопродукции поувяла, просто смотреть становилось скучно, а с физиологией совладать было все трудней. Давид намекнул, что ему надоело сбегать в ванную, Игорь буркнул, отвернувшись, что ему тоже не в кайф сидеть одному, и Давид вместе с вином или чаем-кофе приносил салфетки, которые очень усердно расходовались на разного рода физиологические секреты. И валяться на тахте рядом с Игорем, нежась в истоме, не заботясь о том, чтобы застегнуть джинсы, почти касаясь плечом его плеча, было здорово, просто здорово. А заодно можно было беспрепятственно изучать лицо Игоря, позволять сальные шутки, направленные на их личные и заветные причинные места, и сладострастно смеяться, когда лучший друг реагировал равной скабрезностью. Предстоявшие две недели казались украденными у них, особенно когда Давид растворялся во сне или выплывал из него. Игорь был последним, о ком Давид думал перед сном; Игорь снился часто, очень часто, становясь причиной тех самых мокрых снов; Игорь вспоминался в первую очередь, когда Давид стоял под душем после сна. Греция была удивительной страной. Бабушка наслаждалась и жарой, и сыростью, и обилием сыров, оливок и зелени; Давид проникся ее вдохновенным настроением и с удовольствием сопровождал на многочисленные экскурсии. Давид проникся и романтичным настроением бабушки, и они часами сидели в сени деревьев, меланхолично листая книги, время от времени переводя взгляд на небо или любуясь рощами, оливковыми или какими еще. И легенды. Они просто сладкой музыкой вплывали в уши Давида. Ахиллес и Партокл, Кастор и Поллукс, например; кобелящийся же Аполлон, который кого только не любил, и все больше юношей пофемининней, вызывал у него скептическую реакцию. Но отношения побратимства, когда все друг для друга, Давид понимал почти на генетическом уровне. А еще гид попался очень даже своеобразный, да и бабушку интересовали не столько академичные факты, сколько то, что никогда в официальную науку не пробьется, но сплетней в академических кругах было бы убойной. И они обсуждали все эти половые стереотипы, отношение к сексу, гендерные роли в древних культурах, фемининность, андрогинность и маскулинность в искусстве, обществе и политике и многое, многое, от чего школьные учителя бежали бы в ужасе. А они смотрели на фрески или их репродукции, изучали статуи, обсуждали легенды, их породившие, и Давид не чувствовал себя неловко. В первый день, когда гид попытался намекнуть ей, что юноша слишком юн для таких вещей, бабушка пожала плечами и сказала, что в Спарте Давид бы уже лет пятнадцать как под скалой гнил или лет семь как был в услужении у героя, так что услышанная лишний раз в историографическом контексте обтекаемая фраза о тестикулах его с диахронической точки зрения нисколько не развратит. К концу первой недели Давид был бесконечно благодарен своей бабушке с исключительно либеральными взглядами на воспитание, когда ничтоже сумняшеся и даже не краснея, ухватив гида за эти самые тестикулы железной хваткой, он кротко произнес, что ни за какие бы шиши к нему в служки не нанялся бы и соответственно об инициации юноши благородный кирие может только мечтать. Благородный кирие эрудицию мальчика и тренированные кисти увлеченного наездника оценил по достоинству, до конца экскурсионного цикла держась подальше от Давида и избегая даже визуального контакта. София Михайловна оглядела гида самодовольно, Давида, невинно изучавшего редкие облака, подозрительно, но ни слова не сказала. Возвращение домой было ознаменовано для Давида легким шоком. В среде сверстников пошло поверье всех называть на американский манер. Сергеи становились Серджами, Алеши-Александры Алексами. Игорь со злорадным удовольствием отзывался на «Гор», каковое имя было, с точки зрения Давида, совершенно немотивировано. К Давиду, не предупрежденному об этой совершенно идиотской, на его взгляд, моде, обращались как к Дейву. Первые несколько раз он смотрел на произносившего его имя таким образом с вытянутым лицом, потом взялся объяснять, что его назвали Давидом по желанию отца и матери и благоволению бабушки, и никакие эти ваши дружеские отношения не изменят его желание называться в соответствии с волей родителей. Дело доходило до драк, и драки были серьезными – Давид знал и как постоять за себя и как напасть, и был настроен на победу любой ценой. В результате он отстоял право и дальше называться Давидом. А Гора через две недели иначе не называли. И Давид спросил его раздраженно, даже зло, почему тот так не уважает свое имя. «Его не я выбирал, и вообще мне плевать, кто его выбирал, - угрюмо отозвался Гор, глядя в сторону. – Оно дурацкое. Тем более официально я от него отказываться не собираюсь». Давид понял. Ему было нелегко перестроиться и приучить себя называть Игоря иначе, все-таки его отношение к именам было иным, более сакральным, но Игорь был слишком рад, когда его лучший друг обращался к нему так, как ему хотелось, что Давид не мог не принять его решение. Давид стянул из бара анисовой водки, привезенной из Греции, и накапал им обоим по пятьдесят грамм, и они, чувствуя себя почти взрослыми, рассматривали фотографии. Дело дошло до альбомов. - Ух ты, - с неподражаемой смесью отвращения и острого любопытства произнес Гор, рассматривая изображения пооткровеннее, на которых мужчины услаждались юношескими телами, демонстрируя при этом чудеса гимнастической и силовой подготовки. - Это ты еще римские и помпейские не видел, - снисходительно отозвался Давид. – Вот где ух ты! - Так покажи, а не выпендривайся, - бросил Гор, косясь на него. Давид прищурился и взлетел с тахты. Он вернулся через пару минут с несколькими альбомами и бутылкой узо. - Ну что, еще раз за Грецию? – поинтересовался Давид, и у него были подозрительно багровые уши. Гор дернул головой, вроде как в согласии. - Ух ты, - выдохнул Гор чуть позже, лихорадочно сглатывая, не в силах отвести от рисунков взгляд. – Фу! - Это, между прочим, был скорее ритуальный акт, - поучительным голосом пояснял Давид, стараясь дышать по возможности ровно, не давая воли возбуждению. – Своеобразная инициация, через которую мальчик допускается в мужской клуб. Кстати, обрати внимание, многие древние цивилизации вообще ритуализировали однополый секс и атрибуты тоже. Например, воины и их ученики, либо старейшины и младшие члены общества. И побратимства всякие тоже. Вообще мужская дружба часто сопровождалась такими отношениями. У древних вообще не знаешь, когда они дружбой восхищаются, а когда хорошим сексом со своим лучшим другом. - Да ты что? – Гор старался, очень старался звучать как можно пренебрежительней. - Ну да, - снисходительно пояснил Давид. Дальше он говорил страстным беглым шепотом, из последних сил удерживаясь, чтобы не заерзать: – Самая ведь интимная часть, самое большое доверие и соответственно самое большое унижение. Вполне логично. Вон, в Азии вообще на фаллос руку в знак приветствия кладут, а кое-где даже губами, понял? Гор смотрел на него искоса. Его грудь невысоко и часто поднималась. Он осторожно протянул руку и положил ее Давиду на пах. - Привет, - полуехидно-полуторжественно сказал он. – друг. Давид закаменел на секунду. Не от отвращения, а от яркого осознания уместности этого жеста. - Привет, - отозвался он, кладя свою руку на пах Игорю, - друг. - А что ты там говорил про настоящую мужскую дружбу? Или побратимство? – Гор повернулся к Давиду, глядя пристально и требовательно. Давид подался вперед гибким, змеиным движением, глядя на него неотрывно, изучающе, препарирующе. - Ты понимаешь, что после этого мы друг другу всем будем обязаны? Жизнью, душой, телом, всем? – отстраненно спросил он. – Мы не можем сказать друг другу «нет», мы не можем отказать в помощи, ни в чем. Твое тело становится моим, мое – твоим. - Это хорошо, - невозмутимо отозвался Гор. – Это хорошо. Ну? - Дотянись до стола. Там ножнички лежат, - тихо приказал Давид, следя за ним хищным взглядом. Ритуал Давид придумывал на ходу, как и все эти условия. Абсурдность происходившего не вызывала у него ни малейшего отторжения, тем более Игорь поддерживал его в безумстве. Им обоим хотелось жестких, почти мученических рамок, для другого и для себя, чтобы быть не меньшими героями, чем тогда. Давид осторожно проколол кожу на указательном пальце Гору, тот – Давиду, они слизнули кровь друг у друга с кончиков пальцев и замерли в явной растерянности. - Дальше? – понуждающе сказал Гор. Давид дернул плечами и потянулся к застежке джинсов. Гор следил за ним, жуя губы, не нервничая, томясь предвкушением. Давид встал, стянул майку, джинсы и нижнее белье и уставился на Гора. Гор встал, неторопливо, даже лениво стянул майку, положил руки на пояс шорт и ухмыльнулся. Лето было замечательным. Последняя смена в школьном лагере тоже. Гор и Давид следили за ней с отстраненным умилением людей, обладавших высшим знанием. У них были в чем-то похожие, в чем-то отличные усмешки на губах. Взгляды, которыми они обменивались, были вороватыми и такими многозначительными. Это была отличная идея, как бы говорил Гор, касаясь тем указательным пальцем носа. Это была замечательная идея, говорил Давид, поднося тот указательный палец к уголку рта.