между домами и спицами затесались сырные призраки

От пансионата до черты города около двадцати километров и пять минут на то, чтобы отдышаться. В моросящий дождь ехать на велосипеде не хочется, проще постоять на остановке и подождать дряхленький автобус с милым водителем, тот обязательно бы улыбнулся и спросил как прошли занятия. Феликс любит этого старика, но тащится за велосипедом, потому что Крис уже в городе. Ночевать в пансионате явно не их любимое дело. Резкий поворот на светофорах такая глупая идея. Колёса скрипят, корпус клонится так, что градус летит к отметке в сорок пять. Только если убывает «тут», то во вселенском «там» нигде не прибавляется. Феликс кутается в ветровку и тянет кепку на глаза, дождь моросит прям по мимическим мышцам. Не больно, но улыбаться сейчас не хочется. И не захочется, пока улица сама неприветливо прячет руки без объятий. Вывеска магазина с фильмами делает попытку приветливо подмигнуть через лужу и потухает буквой посреди слова. В такое время людей нет — все находят тысячу дел и причин, прячутся под козырьками зданий и морщат нос. Под дождем никто быть не спешит, не танцует после побега с урока, не ищет среди всего этого серого месива солнца. Джисон говорит, что солнце обязательно есть за тучами, а Минхо ложится на спину и говорит: — Зачем нам солнце? Вон, — Минхо тычет пальцем в макушку и продолжает размазывать осветлитель. — у нас Феликс, веснушки есть, сейчас ещё и жёлтеньким станет благодаря осветлителю миссис Ян. Все смеются над оправданием Чонина — «не мне, а моей подружке нужно! Ну мам, там критическая ситуация!» — но соглашаются хором. В их компании Феликс солнце и этого достаточно среди дождливых дней и скучных газетных страниц. Ничего нового и интересного. Кошки падают лапами вниз. Феликс наоборот предпочитает падать на колени, хватаясь за указательный столб рукой. Железный лязг ничем хорошим не грозит, лишь бы цепь не сломалась или колесо не сдулось — до дома Со ехать ещё пару кварталов. Колени горят, пока под ладонью холод, идти с грудой металлолома на себе не хочется. Впрягаться в гараже с починкой тоже не блестит. — Извините, не подскажите как пройти до главной улицы? — по ту сторону дороги новый парень в их забытом городке, смотрит через глаза полумесяцы и улыбается так живо. Эгоистично хочется попросить вернуть солнце на небо, а не оставлять в самом себе. — Конечно, мальчик мой, — полицейский рассказывает как пройти, перебивает самого себя только на вопросы откуда он здесь такой взялся. — Смотри, вниз несколько домов... Они встречаются взглядами на секунду, когда Феликс седлает побитый велосипед с новой царапиной на виниловой наклейке, спешно поправляет кепку и на дорогу не смотрит. Дуракам везёт. Феликс предпочитает думать, что он дурак. Незнакомец по другую сторону улицы машет приветливо, в горле застревает желание попросить отсюда уехать. Здесь плохие фильмы и нет вкусного мороженого в банках. За перекрёстком в голове ветер и вопросы о пластырях с машинками. В прошлый раз были розовые, ушедшие в общую деталь образа их компании и по велосипедам. Колени уже не болят, когда подъезжаешь к дому семьи Со, так что можно обойтись только перекисью и "у собачки боли, у кошечки боли, у птички боли". Их город маленький, они ведь уже знают о приезжем? Воздух вылетает изо рта и падает вместе с велосипедом под навес. Мокро, мерзко, хочется снять одежду и вместе с ней неплохо было бы и кожу. — А я то думаю почему солнце сегодня не выходит, а вот оно где, — Чанбин смеётся, закрывает за Феликсом дверь, пока с кухни кричит Минхо. Ничего в этом доме не меняется. — Крис сказал ждать тебя после двух, поэтому мы ещё готовим. — Помощь нужна? — с Феликса правда капает и вытереть пол в коридоре было бы лучшей помощью. — Только если ты можешь догадаться что готовит Минхо на этот раз, — на кухне что-то гремит, Минхо ругается на Чанбина и высшие силы. — Да не кричи, я иду! И всё же здесь особенно уютно. В гостиной правит Чонин, раздаёт команды на сегодняшнюю ночь кино и подъедает закуски. На столе лежит пустая пачках желейных мишек, а в руках Чонина такая же только полная. Крис смеётся, делает замечание, ведь ничего для фильмов не останется и настраивает dvd-плеер. Старая техника скрипит, ворчит, грозится устроить взрыв без ярких красок и макарон. Разноцветные макароны и розовый сыр были вкусными на рождество. Чонин вскрикивает первым и все желейные мишки сбегают из рук. — Ради бога, Феликс! — Я соскучился. — Я тоже, но! — Ян плавится в руках Ли и падает с ним на диван. Потом на штанах бы не обнаружить яркие пятна от мишек, их отстирывать никто не любит. — Но это незаконно и вас следует оштрафовать. Обоих! — Обоих? Крис и Феликс переглядываются. Особая связь работает бесперебойно даже в дождь. У них привычка такая особенная, на двоих, липнуть к Чонину, когда увидят, и держать в руках. Только Крису везёт меньше, чем Феликсу. Счёт по добровольным объятиям идёт в пользу Феликса Ли. — С вас мясо. — Кто-то сказал мясо? Чанбин с Минхо несут несколько больших тарелок с закусками и спрашивается откуда это всё. Вроде как, большинство промышляют здоровым питанием, диетами, скудным прожиточным минимумом, а в тарелках дешёвые снеки и пожаренное мясо. Несколько бутылок с напитками стоят около дивана, в основном разноцветная газировка и минералка. В мягком гнезде нет и мысли о постоянном дожде или новых вещах. Всё идёт привычным ходом: уснут вместе, завтра будут спорить насчет мытья посуды, а Крис с Феликсом поедут обратно в пансионат к обеду, неделя закончится и начнётся заново. Кто-то в темноте уже зевает в конце фильма, диск готовит следующий фильм. /// Просыпаться в пять из-за скрипящих криков по ту сторону экрана — не самое приятное. Феликс ищет безопасность между Чонин и Крисом, жмется от одного другого и хнычет. Ужастики на кино-ночь должны быть запрещены на законодательном уровне, а лучше на межгалактическом. Чанбин выдергивает кабель из розетки раньше, чем вспоминает; герой без плаща. — Госпожа Со всегда ругается, когда ты так выключаешь, Чанбина-а, — Минхо сонно-ворчливо взбивает подушку, мнёт лапами на кошачий манер и слова подбивает заодно. Чанбин громко чихает, солнце из окна теряется в смехе и разлитой коле. — Видишь! Правду говорю! — Минхо валится от смеха в ноги ребят, воздух и руки щекочут ребра, пока коты не поднимают белый флаг. — Вот и доброе утро. Сонное доброе утро проходится по дому вместе с топотом ног. Чанбин скидывает всё по кучам для уборки: одна на кухню, другая в стирку, третью сжечь, четвертую утилизировать. Где-то между этим прячутся оригами из фантиков и смятые секреты. Крис с Феликсом прощаются первыми, надевают фартуки на Минхо с Чонином, приглаживают складки, перекладывают ответственность уборки с обещанием проставиться. Сегодня суббота, а значит завтра они встретятся. Воскресная служба всегда забивает кресты в спину. — Не хочу идти завтра на службу, — педали с налётом вчерашней грязи и пыли не крутятся, отдыхают до выхода на асфальт. — Тогда придётся прикидываться больным и отчитывать молитвы в пансионате, — Крис умывается туманом, смывая остатки сна, и тянется руками вверх. Куда-то к австралийскому солнцу и лучшей жизни. — Хочешь? Феликс очень хочет раствориться в тумане до обеда субботы. /// Ангелы на рассвете поют о грехах мирских и забирают их на небеса, чтобы отмыть руки от копоти, одежду от крови, а лица от разъедающего дождя. Рехнувшийся старик считает, что дождь это слёзы ангелов и небес, разочароваться в этом городке сильнее уже нельзя. Феликс заходит на службу мокрый, сонный и не готовый, молитвенник был хорошим укрытием от дождя и пал как храбрый воин. Ангелы поют, чтобы очистить грехи, забрать их с собой, и всех здесь нужно отмывать от них кипятком святой воды. — Опять небо плачет, — старик на задней лавке причитает под нос, сплетает молитвы и собственные мысли под одежды святых. — Опять что-то произойдёт, опять кто-то уйдёт. Феликс скрещивает пальцы под рукавами и ищет взглядом своих. Крис с Чонином на первых скамейках, стоят с закрытыми глазами, самые праведные и чистые тут. Чанбин с Минхо в другом ряду на пару лавок ближе, спят стоя или играют в камень-ножницы-бумага. Нужно ведь выбирать, кто будет сегодня помогать убирать сегодня после прихожан, а кто полетит на колёсах помогать в магазин. Работяги с плавающим и туманным графиком, зато при деньгах и историях с работы. Джисон дремлет впереди, через лавку, буквально рукой можно коснуться и втиснуться рядом, чтобы быть с другом. По правую руку стоит тот самый приезжий. Странный-странный, будто действительно живой. — Не стоит оно это всё, ой не стоит, — старик трясущиеся руки сжимает в замке, запечатывает свои умыслы и грехопадения на ладонях. — Опять пустые скамейки будут, опять Богоматерь детей терять будет. Ангелы не добирают слов старика, не прячут их под подолы одежд и в руки, роняют их обратно на землю, оставляя мешаться под ногами. Мысли разбиваются и осколками под подошву лезут. В камень-ножницы-бумага победил Чанбин. Под божьей рукой остаются служители, упавшие в ноги души, Минхо со шваброй с искусанной чертями ручкой и новые знакомые. — Меня зовут Хенджин, а тебя святой отец называл Минхо, правильно? Минхо ловят за территорией святых и даже не скажешь, что никакая высшая сила не спасла. Шаг назад и вся ответственность с неосторожности полетела бы прям до небес. Родинка под глазом ни о чем хорошем не говорит. — Плачешь много? — Что? — Я спрашиваю, плачешь много? — Минхо зеркалит расположение родинки Хенджина, на себе показывает, а ведь говорят, что примета плохая(что родинка, что на себе показывать). Плакать, видимо, вместе будут. — У тебя родинка под глазом, говорят, такие люди много плачут. Не в бровь, а в глаз. Пора уже уходить из церкви, бросать работу и уезжать всем проливать свет и воду с хлоркой на жизнь. Чтобы наверняка видно и чисто. Хенджин тоже так мнётся, не знает как влиться и понравится маленькому туманному городку и таким же туманным жителям. Скелеты в шкафу? Берите выше, тут целые дома и гаражи. — Тебе показать город? — Минхо берёт всё в свои руки, Хенджина за руку тоже. — Пожалуйста? — Я свободен сейчас и до вечерней смены в магазине, если хочешь узнать кого-то ещё, кроме уборщика в церкви, то могу познакомить с компанией. Они, вроде как, не кусаются даже. Если бы ангелы видели Хенджина, то точно попутали бы его со святым мучеником. Такой же чистый, невинный, с глазами в которых разливается тёплый не застоявшийся мед. От него еще и пахнет медовыми леденцами с заправки.