между домами и спицами затесались сырные призраки

Шесть пар рук из семи представленных и одна Хенджина. Получается восемь. Тройка по математике за третий класс приветливо машет за спиной и пересчитывает по пальцам, точно восемь. Пожать всем руки выходит сумбурным представлением вежливости и дружелюбия, детьми раньше дружбу было находить легче, что изменилось кроме третьего десятка лет, нескольких корочек на столе и коллекции банок у стены. Жестянки не ржавеют, люди тоже, если не мокнут и не саморазрушаются коррозией. Кажется дождь собирается, а медведя и поросёнка с зонтом всё ещё нет. — У нас два варианта: промокнуть, но показать город, или кругами доехать закусочной. Джисон воодушевленно ловит мокрый ветер на палец. — В чём разница? — Ты будешь мокрым в любом случае, а вот сытым или голодным это уже другой вопрос. Все занимают свободные багажники, умещают ноги на потертые историями прутья и гонятся за дождём. Погони с отсыревшим миром песком и громом под колёсами, где вы одни против целого мира — типаж подростковых приключений. Они такое любят. — Ласка! Залезай быстрее! — Чанбин садит Хенджина на детское сидение позади себя. Держится всё конечно на слове божьем, Хенджин в Чанбина готов уверовать. Теперь есть семь пар рук, которые клином ставят свои старые самодельные байки, и ласка, которая ловит ртом первые капли дождя и смеётся с детского сидения старого мопеда. /// Корндог со вкусом сумасшествия и промокшие носки — рецепт вкусного обеденного ужина. Дети столы двигают, не извиняются за бурную компанию и натуральный кондиционер. С подошвы капает вода и грязь, по разводам гадать можно. — Это похоже на кошачьи лапки, Ликс! Кто-то грядёт. — Говорю же, это похоже на птицу, Нин! Это за потери и новые горизонты. — А ну, гадалки кладбищенские, быстро за стол! Голод спорит то ли о курице, то ли о мясе, а приносит полуфабрикаты с тонной сыра. Сырная фабрика ещё не успела подать иск за ограбление, а они уже стали соучастниками преступления, придётся быстро скрывать улики внутрь себя и запивать кто водой кто содовой. На пустой зал раздается глухое шумное «приятного аппетита» и хруст. И всё же вредная еда вкусная и выигрывает на пару пунктов у домашней в моменте, чей-то спрятанный гастрит согласно улыбается. Матерям о таком никто не говорит, боятся обнимательно-тискательного расстрела. — Пока Минхо нам ничего не рассказал о тебе, может сам расскажешь какими ветрами здесь? — Чан пьёт воду через трубочку, останавливает хаотичный шум, хруст, сцену, проводит через всех свой ритм любопытства. Минхо прикидывается глубоко задетым, но смотрит любопытно, покачивая хвостом, если пририсовать в фантазиях. — Я приехал сюда отдохнуть. Часть стола дёргается в любопытстве, вторая в понимании. — Ну, знаете, сменить картинку, побыть с собой. А еще побегать пятнадцать минут от бьющих не по правилам проблем, найти отдушину у воды(даже если она туманом ложится на голову и волосы вьёт на пальцы похожие на плохую плойку), а ещё пропить курс витаминов, завести собаку и прожить счастливую жизнь. Определение складывается в не складываемое «отдохнуть», разваливается между крошками и картонками в «остановиться». Сырные мокрые остатки складываются в кучку под пальцем, давятся в колкое пряное дешевое «заблудился». — Знаешь, только не будь с самим собой на кладбище, а то… — Не за столом, Чонин. — Это всего лишь байка, Чан, — Чонин глаза закатывает шутливо, под хвостами лисов и котов прячась от праведного гнева. — Челика, что потерялся в тумане на кладбище так и не нашли. — Ага, хотя там всего три надгробья в ряд стоят и цветов даже нет. — Мертвых не навещают, — Джисон с Феликсом синхронное «грустно это» выдают. Хенджин смотрит на это, как новое, а в этом мире будто ничего удивительного не произошло. — Живых здесь тоже не жалуют. Дождь возмущается, стучит по спинам и по окнам, то ли выбить хочет, то ли напугать. Никто не обращает даже внимания, заказывают ещё одну порцию и скидываются бумагой и мелочью в середину за оплату. Феликс топит последние центы в кучку и голову вдавливает в промокшую худи Хенджина; вопрос об общественном чувстве «мы все родные, чего стесняться» встаёт ребром и близко к личным границам. Ничего не нарушается, пограничники стоят без сирен. — В другой раз Нин расскажет тебе ещё байки про город, он такое любит, — Феликс абстрагируется в ткань и прошитую строчку рукава. Не синергия, просто оба хорошо приложились мокрыми кроссовками к полу и влажными голова к друг другу. — Только не страшные, иначе придётся вызывать спасительную бригаду и висеть на проводе до утра. — Тогда лучше скажи стоп-темы, а то приглашения на страшные вечера не получишь. — Призраков боюсь. Феликс по шву носом ходит, распарывает удивление и в щеку заходит. Под скуловую кость, где обычно лезут самые честные эмоции и предательски не прячутся под челюсть. — Странный ты, призраков боишься, но в их городе живёшь.