Человеческая слабость

Секундное замешательство превратилось в то, что Юнги боялся больше всего. Будучи приросшим к полу, он слышал, как Дауль начинает скрежетать ему по ушам, лишь бы он посмотрел туда, куда она указывает. Но он не поворачивает головы, потому что не хочет увидеть глаза, которые, он уверен, уже очень и очень долгое время наблюдают за ним, за каждым неосторожным действием, что он себе позволил, смело думая, что Хосок не приедет на последний в жизни Юнги школьный бал. Нельзя было упасть лицом, показать своего страха, иначе, думал Юнги, Хосок набросится на него, вцепится пальцами ему в горло и сдавит его так, что он уже не сможет очнуться. Стоило подруге легонько прикоснуться к его локтю, совсем невесомо, чтобы привлечь внимание загнанно дышащего друга, как он, подобно человеку с резаной на руке раной, резко отдёргивает её и чувствует как разгоняется кровь, бешено начинает колотиться сердце, поглощает мысль о том, что Хосок размажет его сразу же, как они вдвоём выйдут за пределы лицея не покидает его, обвивает липким испугом и не даёт расслабиться ни на секунду, держа юношу чуть ли не под электрическим напряжением. Набравшись смелости, Юнги смотрит на выход из зала и практически полностью теряет самообладание, которое заколотила барабанной дробью дрожь, потому что проницательного и колкого взгляда, который словно напоминал ему о чём-то, и искривлённой улыбки вдалеке было достаточно. Все внутренности живота переворачиваются, и юноша, не скрывая паники внутри себя, что грызла кости, начинает судорожно вертеть головой по сторонам, выставляя ладони вперёд, точно доказывая себе или брату, что он совершенно не при чём. Это не он увязался за Чимином. Это не он танцевал с Дауль. Это не он просил о помощи. Юнги не узнавал того, чего не должен был. Чего бы никогда не хотел знать. Хосок должен был находиться в Сеуле и готовиться к вступительным. Совсем скоро у того начнётся учёба в университете, поэтому его не должно было здесь быть. Ужас, невообразимый с жизнью был весь написан у подростка на лице, что не двигался и не смел дышать. — Эй, Юнги, ты здесь? — но его там не было, он видел лишь старшего брата, который своим видом отчётливо дал ему понять, что недоволен. А если Хосок был недоволен, то это значило только одно… Стараясь скрыться из вида брата, Юнги начинает петлять мимо людей, пригибаясь, благо, для этого у него был подходящий рост — единственное преимущество в кризисной ситуации. Проскальзывая мимо компаний, из-за него девушка проливает на себя содовую, которую до этого подал ей знакомый лицеист. Тихо извиняясь, Юнги мчится дальше, позабыв про подругу и обещание проводить её вечером до дома, у него из головы вылетает и то, что впереди должны быть ступеньки. Спотыкаясь об них с такой скоростью, он падает на пару секунд на колени, но тут же подскакивает на корточки, а затем вовсе встаёт и продолжает приближаться к чёрному выходу, который, он надеялся, не будет заблокирован. Задрожав уже от мандража, Юнги вновь влетает в чьё-то стройное тело и, не поднимая глаз, в попытке извиниться кланяется, стараясь прошмыгнуть мимо. — Ты куда-то спешишь? — жилистая рука хватает за шиворот и сильно тянет назад, ближе к себе, как собаку. Рассудок помутился, Юнги нечего было ответить. Он лишь произнёс что-то писклявое и невнятное про себя, глядя на хорошо сложенного молодого человека снизу вверх. «Дома родители, он ничего мне не сделает… Дома родители он ничего мне не…» Тем не менее, Хосок крепко держал его, едва ли не волоча за собой на глазах у сверстников, в то время когда его взгляд был направлен в толпу, выискивая. Удовлетворённый своей находкой, Юнги проследил за его взглядом, но ничего не понял. А Хосок выслеживал того, кто посмел поступить не так, как тому было сказано. Молодой человек с силой держит брата при себе, но при этом не делая тому больно, пожалуй, только унижая мальчишку перед окружающими его одноклассниками. Если верно описать состояние, которое сейчас было у Хосока, то смело можно было бы сказать, что он был просто в бешенстве от поведения мальца, который посмел вести себя опрометчиво и малодушно по отношению к постоянным предупреждениям. Однако рано или поздно данные шансы должны быть вознаграждены, именно по этой причине Хосок решает идти на радикальные меры. Внутри здания всё произошло как в тумане для мальчишки, то ли по той причине, что он то и дело запинался, а, может быть, из-за скверного предчувствия. Хосок же, как прежде держал себя в руках, отпуская шиворот Юнги, позволяя, тем самым, юноше самому идти поблизости. Тишина… Тишина просто убивала. Они шли в полном молчании, однако Хосок чувствовал себя более, чем комфортно. Безусловно, первое время он кидал укоризненные взгляды на подростка, что постоянно что-то выкидывал, не давая и возможности оставить его одного хотя бы на неделю. В этот момент, пока они шли, Хосока раздражало всё. Он видел, как мямлит что-то про себя мальчик, как тот пытается выслужиться и сделать вид, словно ничего не было, и молодой человек просто ярко реагирует на подобное. Но Хосока таким не проведёшь, потому что он знал, что стоит дать тому слабину, и тот окончательно сядет к нему на шею, совершенно не руководствуясь правилами, которые ему диктует он. Ярость, что сжигала грудь хотела вырваться наружу, уничтожить или же раздавить ненавистного друга его возлюбленного, Хосок возжелал почувствовать металлический запах крови, ощутить красную жидкость на руках. Он ядовито смотрел на попытки измучившегося от стараний подростка заговорить с ним, но держался холодно: смотрел вперёд, совершенно не реагировал на младшего брата и поджимал губы в раздражении. — Ты только тратишь своё время, если думаешь, что я обо всём забуду, как только мы перешагнём порог дома. — холодно протянул Хосок, в голосе которого была слышна жёсткость и непоколебимость. Слова, разрезавшие напряжённое дыхание одного из них, заставили вздрогнуть от неожиданности. Как же Юнги боялся… — Я танцевал! Это же лишь мероприятие! Правда, я… — но зрительного контакта не вышло. Хосок даже не собирался выслушивать ту грязь, что, по его мнению, нёс подросток. — Ты такой непостоянный. — едкая улыбка расплылась на мрачном лице с тёмным взглядом. — Стоило мне переехать в Сеул, как ты тут же полностью разрушил моё доверие. Но ничего, мы обязательно поработаем над этим. Ему не понадобилось много времени, чтобы сообразить, что у Хосока на уме, и осознал: придётся просить, отговаривать старшего брата от задуманного, умолять, уговаривать на компромисс, взывать к человечности. — Х-хосок, я… — но договорить не позволили, потому что Хосока взаправду утомили эти неуместные оправдания, а ещё раззадорил его злость невинно-опечаленный взгляд, из-за чего он рявкнул, окончательно отбивая желание что-либо говорить в свою защиту у мальчика. Подходя к дому, Хосок был прочно уверен в том, каким образом он поступит и к каким последствиям это приведет. Ещё до капитального переезда в столицу он серьёзно разговаривал с родителями о том, чтобы забрать брата с собой в Сеул. Юнги даже не подозревал о таком, насколько часты были эти разговоры, а ещё не мог знать того, к чему они приводили. Разумеется, что родители были настроены скептически поначалу — он рассчитывал и на это. Однако постепенно, наряду с успешными доказательствами своей правоты, Джун и Сыльги смягчились, соглашаясь с тем, что после школы или даже в выпускном классе отправят младшего ребёнка жить вместе с братом, чтобы тот помог хорошо подготовиться к экзаменам и итоговой аттестации — неспроста результаты молодого человека были столь высоки. Зачем нужно было нанимать репетиторов и платить им, если был старший сын, который позаботится об этом? Однако сейчас Хосок пришёл немного к другому выводу: для чего нужно было ждать ещё как минимум полгода для их совместной жизни? Юнги переедет к нему немедленно. Иначе он просто пойдёт по головам каждого, кто будет против этого решения. Скривив лицо в ухмылке, Хосок было думает о том, каким образом пригодилась бутылка дорогого вина в его сумке, которое они с Намджуном попробовали накануне. В этот важный для Юнги день он хотел предложить разделить оставшееся на двоих, но теперь она хорошо послужит ему немного для другого, придавая иное значение. — Что это? Хосок не стал отвечать на этот вопрос. Он только наклонился поближе, подпирая юношу к забору у пригорка их дома. Свет туда не падал, поэтому со стороны их было практически невозможно разглядеть, что больше всего и пугало младшего ребёнка. — Ты такой очаровательный, когда нервничаешь. — лицо Хосока сейчас больше пугало, чем успокаивало, потому что несмотря на бесстрастную интонацию, по блеску в глазах было видно, что он задумал что-то ужасное. — Кажется, Юнни, я знаю, как ты сможешь заслужить моё прощение. прикладываясь затылком об деревянный забор, Юнги хочет отойти, попятиться ещё дальше, но отступать было больше некуда: спереди стоял Хосок, а позади была преграда. На пару мгновений Юнги заминулся, благодаря чему молодой человек встал таким образом, чтобы отрезать пути отступления юноши, что глазами искал выход из сложившейся ситуации. Хосок вглядывался в лицо мнительного Юнги, наслаждаясь и ликуя, в это же время отбрасывая пробку, которая уже была наполовину вытащена прежде. Ещё не совсем понимая что к чему, в медовых глазах плескается страх и паника, от испуга тряслись руки, а в голове возникали самые различные ситуации и то, как их можно решить по мере необходимости. Сердце замирает и падает в желудок, когда Юнги дёргается, чтобы бросится наутёк, но тут же оказывается пойманным за шею, которую обхватил Хосок свободной рукой, больно сжимая её. Не в силах сдвинуться с места больше от страха, юноша почувствовал себя обманутым. Как это было похоже на его старшего брата — жестокий, бесчувственный, чёрствый и безжалостный. «Он слишком… Слишком сильный для меня. Я не смогу с ним справиться…» — Даже не думай дёргаться. — блеклый на фоне ветра голос оказался страшнее всего того, что мог себе представить Юнги в тот момент. Мальчишке даже показалось на долю секунды, словно даже глазные яблоки Хосока окрасились в чёрный. Сопротивляясь до последнего, Юнги слабо мычит от того, что мерзкая и горькая жидкость заливается в горло, он смотрел на человека, нет, на чудовище на против себя с презрением, ощущая, как алкоголь от его сумбурных действий изливается и за шиворот, оставляя на коже под одеждой липкий след. Отдалённо мальчишка понимает, что внутрь попало слишком много, чтобы в ближайшее время у него не закружилась голова. Откашливаясь, бросая обиженные взгляды на брата, который тоже испачкался, юноша почувствовал как его колет огорчение, как слёзы перемешиваются с горечью во рту. Завязалась потасовка. Юнги лягнул Хосока со всей силы ногой, но тот, удерживая небольшую ладонь Юнги в правой руке, круто выворачивает её, отчего изнутри подростка вырывается болезненный писк, после чего молодой человек швыряет его лицом к забору, отпуская и позволяя тому рухнуть на холодную землю. Очевидно, что Юнги не умел драться. Он всегда ему проигрывал. Обдирая ладони об каменную крошку, Юнги, наконец вдохнув, подавился и вновь закашлял, привставая. В данный момент юноша чувствовал себя уязвлённым и униженным, он дрожал и не мог встать, потому что разум немного помутился. Сжимая зубы, Юнги обещает себе, что сейчас же прекратит плакать, но слёзы всё льются и льются из глаз, от соли их щиплет, он поднимает испачканную ладонь, размазывая грязь с земли по лицу, надеясь на то, что его сердце не выдержит этого и остановится. Он начинал всхлипывать всё громче, сжимая холодные руки в кулаки, которые тряслись от обиды, как и всё его тело. Стараясь подняться, совсем не разбирая того, что говорит ему брат, на фоне резких перепадов температур и крепкого для юного организма алкоголя, ноги предательски подкашиваются, а глаза становятся хмельными. С каждой секундой Юнги чувствовал себя всё более одиноко. Как же ему было больно от такого отношения… А главное, за что? Почему Хосок был так жесток к нему?.. Совершенно теряясь в ощущениях, крепкие руки приподнимают юношу так, чтобы его глаза были напротив тех, что пугали до дрожи в коленях. Ощущая тошноту вперемешку с теплом в груди, Юнги не может смотреть прямо и опускает взгляд, не желая видеть человека перед собой. — Будет немного больно, но ты потерпишь ради меня. Хорошо, Юнни? — вежливый тон, не менее гармоничный голос, приятно ласкающий слух. Мальчик даже не сомневался, что вопрос был задан риторически. Юнги трясёт и он вжимает голову в плечи, всхлипывая, умоляя не издеваться над ним, однако через пару мгновений всё же не избегает своей участи, открывая глаза уже на уровне обуви того, кто недолго думая нанёс ему настолько сильный удар, отчего он не смог удержаться на ногах. Глотая слова, что не могли никак выйти изо рта, Юнги языком проводит по зубам и чувствует, что те целы, в отличие от верхней губы, что была рассечена. Глядя затуманенным взглядом на разбившуюся бутылку, на то, как на сырую землю падают капли крови, испуганный мальчишка не сразу понимает, что она принадлежит ему. Глотая вязкую смесь, юноша, чьи глаза больше напоминали светлую карамель, что переливалась внутри, со страхом поднимает взгляд сначала на чужие колени, а затем на стройное тело, взмаливаясь и понимая то, что выглядит жалко. «Как же больно… Я чувствую такую боль… Она буквально сводит челюсть…» Рассматривая то, как в луже крови лежит собственный брат, в голове Хосока возникает мысль о том, что ему следовало быть немного нежнее с любимым лицом, однако она испаряется так же быстро, как появляется удовлетворение от того, что будет впереди. Поднимая на руки хилого мальчишку, который запрокинул голову так, чтобы окончательно не измазаться в алой крови, Хосок обводит взглядом повреждения и думает о том, что это была вынужденная мера и по-другому добиться желаемого было бы невозможно. Тем не менее, что-то внутри ему не даёт покоя, из-за чего он то и дело внимательно смотрит на потерянного подростка. Юнги не слышит скрипа двери и половиц. Он не реагирует на привычный запах, что в детстве ему казался спасительным. Прилив тёплого воздуха лизнул грязные в разводах щёки, и Юнги скривился, ведь свет от лампы коридора попадал прямо на глаза, ослепляя. К счастью, именно в этот момент боль снизошла на нет — всё-таки действие алкоголя. Юнги прикрывал ладонями лицо от света, когда Хосок внезапно отпустил его, и опора, на чем держался Юнги, совсем пропала, отчего мальчишка рухнул на колени, которые, он был уверен, завтра будут ныть. Даже не пытаясь встать или же сказать что-то, он лишь вытирал тыльной рукой ладони льющуюся из сочащейся раны кровь, опуская лицо всё ниже и ниже, лишь бы не привлекать внимания. Но, кажется, у старшего брата были другие планы. — Вытащил его из пьяной драки, пока окончательно не прибили. — голос не дрогнул. — Совершенно не умеет вести себя. — в каком плане, Хосок решил невозмутимо промолчать. Но мать молчать не стала. Она расширила и без того выпученные глаза, взмахнула руками и хлопнула себя по ногам, всё ещё не в состоянии поверить в то, во что превратился её сын: пьяный, совсем не ясно в каком состоянии — глаза стеклянные и глупые, рот измазан в крови, а пол — в её каплях. Она бы лишилась рассудка от такого зрелища, которое не хотелось видеть, да не могла, потому что была матерью и обязана была нести ответственность за её выродка. – Какой позор на нашу семью! — мать размахивала руками и плакала. Рыдала так, как может рыдать женщина, которая перенесла муки родов собственного чада, что лелеяла по ночам, лишая себя сна. — Небеса! За что вы мне подарили такого сына?! — слёзы продолжали течь по морщинистому лицу, что сейчас казалось бесцветным и старым, на которое не смел поднять глаз Юнги. Он не был виноват. Это не было его виной, но теперь это было неважно. Это всё неважно, потому что мама окончательно разочаровалась в нём, потеряла всякую надежду на то, что её младшенький — хороший мальчик, который всегда тянулся к ней и любил. И Юнги смиренно молчал, боязливо утыкаясь головой в дверной косяк, тучно вздыхая. Он не мог почувствовать собственные горькие слёзы, что скатывались по переносице, разбиваясь об пол. Всхлипывал. Он боялся смотреть ей в лицо — иначе он точно задушит себя прямо на этом пороге у ног собственного брата, что был одержим контролем над ним. У ног человека, который был психически нездоров. — Посмотри на меня! — мальчишка не поднимал головы. — Стыдно тебе?! — плачь матери резал по уху и оставил бы равнодушного только лишённого сердца человека. На примете был такой только один. — Проваливай в свою комнату, чтобы я тебя не видела! — но Юнги не мог встать. Слабость настолько сковала его, непринятие ситуации запутало, поэтому когда женщина заметила смятение в нахмуренных тонких бровях, тут же посмотрела на Хосока и попросила его помочь тому дойти до комнаты, вытирая руками последствия плача. Чувствуя то, как ему помогают встать на ноги, Юнги рывком забрасывает голову вверх, с отвращением понимая, что цедит оставшуюся кровь сквозь зубы. Шевеля ногами в комнату, он слышал в спину размашистые шаги матери и её горькие причитания. Она была разбита и сбита с толку, не понимала что ей делать — кидаться к аптечке или же оставить так, чтобы сын усвоил урок?

***

С того дня Сыльги перестала разговаривать с ним. У неё нашлись другие, более важные дела, неизвестные ему, она принялась всячески избегать его и делать вид, словно Юнги никогда и не было в этом доме. Последующие две недели Юнги предварительно закрывал все школьные тестирования, закончил сдавать необходимые экзамены для поступления в старшую школу. Ему не совсем повезло: когда пришлось ходить в лицей, на месте скулы у него красовался сочный лиловый синяк, который переливался в фиолетовый. Ему претило лишнее внимание, но за последующие дни он наглотался им вдоволь: никто не понимал откуда они, из-за чего взгляды были и жалостливые и злорадные. Однако был всё-таки один одноклассник, который сразу понял в чём дело, но носа своего не совал и сторонился, лишний раз не дыша в его сторону. — Больше ни слова об этом, — отрезал Джун. — Ты едешь с ним и точка. Сжав кулаки, Юнги выпятил грудь вперёд, напыщенно и злостно. Лицо уже было в порядке, и ему больше не было больно днями напролёт спорить с отцом о том, что он не намерен переезжать к брату. В награду за всю доброту и честность, за терпение и нежелание ссориться с родителями его теперь втаптывали в грязь. — Мне нельзя ехать с ним. — говорил яростно, не скрывая раздражения, потому что всё внутри полыхало огнём. — Почему не слушаете меня? С глубоким вздохом, отец доверительно сказал, не тая: — У тебя всё в жизни просто, разве нет? Почему ты продолжаешь себя вести как проклятый эгоист, идёшь наперекор всем? — постепенно, голос Джуна повышался. — Ты едешь завтра утром к нему и точка. Я позвонил, он встретит тебя там. На протяжении всего диалога Юнги и отец сохраняют зрительный контакт, кажется, что они даже дышали в унисон. — Со дня моего приезда сюда ты ни разу не проявил интереса к моей жизни. Кто ты такой, чтобы указывать мне? Слова вырвались так быстро, что Юнги даже не смог обдумать их до конца. Но когда это было всё же произнесено, лицо отца побагровело, во взгляде читалась боль, ту, что прежде никогда он не смел показывать. Джун ничего не ответил, уходя к себе в комнату. На следующее утро провожать отец сына не стал, что не скажешь об истощённой матери, которая крепко его обняла, стоя на станции, глотая слёзы не от разлуки, а того, что окончательно потеряла сына. Последующие два часа прошли для юноши просто кошмарно: он всё прокручивал диалог с родителями, корил себя за неосторожность и то, что так и не смог отстоять свою позицию, правоту и честное имя. Его репутация была разрушена, учеба шла тяжело, а из-за домашних проблем не смог даже попрощаться с единственной подругой. Он вырисовывал сценарии в голове по пути к человеку, который, скорее всего, будет измываться над ним за каждую совершенную провинность. Но ещё он никак не мог забыть слова матери, которая она сказала Хосоку едва ли не шепотом на кухне, в то время пока Юнги спускался туда со второго этажа, чтобы налить в стакан воды. «Теперь вы будете жить вместе, а это значит, что ты ему теперь как отец. Пожалуйста, Хосок, сообщай нам всё, что происходит у вас в Сеуле…» Оставшуюся дорогу в город он смотрел по сторонам, наслаждаясь природой, твердо решив не думать о том, что его преследовало последние недели. Размазывая какую-то букашку по стеклу, он встретил недобрый взгляд рядом сидящей женщины, но не прекратил. Погода с самого утра испортилась. Ранее некоторое время шёл промозглый дождь, но затем он утих. Был почти полдень. Напичканные всякими товарами грузовики проезжали с грохотом по дороге в Сеул, кто-то парковался у придорожных заправок. Никто не обращал внимание на утреннюю суету, потому что в этот день недели движение было особенно оживлённым. Вытирая руки салфетками, а после запихивая их по карманам, Юнги поудобнее облокачивается на кресло и тихонечко дремлет до конечной. Юнги, пожалуй, предпочёл бы встречу со старшим братом сну, точно как и время, проведённое с ним наедине в такси. Всё было довольно скомкано и немногословно: Юнги молча смотрел на Хосока и кивал, если это было необходимо, и, должно быть, молодого человека это более чем устраивало. Делая вид, словно пейзаж за окном вдохновлял, подросток не мог не заметить взгляды, полные радости, который кидал его брат будто бы невзначай. Такое счастье Юнги не разделял. Проехав по известному жилому кварталу, через несколько минут автомобиль остановился. Юнги потянулся к ручке, после чего его отдёрнули: — Я сам открою. — сухо бросил Хосок. Стало неприятно. Юноша недовольно поджал губами, но ничего не успел сказать в ответ. Он также не поднял взгляда на водителя, который удивлённо посмотрел на заднее сидение. Чувство неловкости обостряется, когда старший брат открывает дверь с его стороны и уверенно протягивает ладонь. Юнги решает не обращать на это внимание и собирается вылезти самостоятельно, но как только он касается обувью асфальта, Хосок самолично цепляется за его запястье и захлопывает за мальчишкой дверь. — Это было не обязательно. — Юнги не смотрит на него, потому что знает, что увидит на чужом лице — удовлетворение и небрежность по отношению к его словам. — Позволь, я сам это решу. — одно предложение, а сколько в нём смысла. Хосок даже в мелочах не даёт ему выбора. Поднимаясь на лифте, Юнги практически всё пропускает мимо ушей — то, что говорит Хосок об их личной жизни. Не то, чтобы у него были забиты мысли чем-то другим, просто он в ответ решил сделать так, как поступили с ним. Хосок, кажется, совсем скоро это замечает и тут же прекращает вести монолог. Открывая перед младшим братом дверь, его рука слегка дёргается в желании подтолкнуть его туда, когда подросток замирает на пороге. Едва ли молодой человек сдерживается и дожидается, когда всё-таки Юнги зайдёт внутрь. Первое, что замечает Юнги, так это ходунки, которые стоят неприкаянные в коридоре. «Вероятно, остались от бабушки…» — Что, если я не вольюсь в учебную программу в Сеуле, ты подумал об этом? — голос Юнги прорезается, когда Хосок вешает своё пальто в гардероб. — Ничего не изменится. — Хосок произносит достаточно монотонно и без интереса, но Юнги знает, что на его лице виднеется насмешка. Юнги завёл этот разговор, чтобы справиться с бурей эмоций, вызванных резкой сменой обстановки. Однако он уже пожалел об этом. — Это ты намекаешь на то, что я сильно отставал от сверстников в Осане, верно? Или же по той причине, что ты в любом случае не дашь мне шанса на нормальную жизнь? Хосок повернулся к нему лицом, разглядывая его слишком строгим взглядом для такого обычного вопроса. Прошло полминуты, но молодой человек продолжал смотреть на Юнги в упор, и, подросток был готов поклясться, что будь они на улице, то вокруг лица молодого человека клубился бы холодный пар. — Я всегда давал тебе «шансы», как ты выразился. Юнги было, что ответить, но он не стал. По той простой причине, что был научен опытом, и если вдруг в будущем ему захочется ответить колкостью, то это будет значить лишь то, что по-другому поступить нельзя. Когда Юнги сложил свои вещи в комод, который предоставил ему Хосок, он присел на краешек кровати и отказался пообедать. В горло ничего не хотело лезть. Тем не менее, стоило Хосоку вернуться после своих дел домой и разложить что-то приятно пахнущее на кухне, ситуация с отказом повторилась точь-в-точь. — Я не буду это есть. — сегодня мальчишка был упрям, как никогда прежде. — Блестяще. Я так понял, что ты не хочешь есть со стола. — Хосок поднялся и правой рукой снёс со стола тарелку, что была напротив. Звук бьющейся посуды и разбросанной европейской еды по полу ударились об уши подростка, который от неожиданности дёрнулся в сторону и сжал ладошками плечи. Голову втянул в себя. — Ты ч-что д-делаешь…? — С детства я не мог позволить себе того, чтобы есть в кругу семьи, поэтому именно этим мы и будем заниматься, Юнги. — голос был тих, но, казалось, что комната была раскалена до предела, обжигая лицо. — Завтра, если эта ситуация повторится, ты будешь жевать еду прямо с пола, если я поделюсь с тобой своим благородством и оставлю твои зубы на месте после этих выходок. Не двигаясь, Юнги замирает, когда молодой человек проходит мимо него, удостаивая презрительным взглядом. — Ты всё испортил, так что приберись здесь. — ни слова больше, после чего Хосок выходит за пределы комнаты и прикрывает за собой дверь. Слышится щёлк. Сердце Юнги колотится. Вначале была тишина, но затем в дверь яростно начинает колотить мальчишка, который не желает оставаться на кухне до самого утра. Это продолжалось около двух минут, после чего потом вновь ненадолго воцарилось тяжёлое молчание. Когда Юнги забарабанил в дверь снова, стук звучал громче, но реже, в какой-то момент он сбился, а потом и вовсе замер. Подросток опускает грустные глаза на пол, который выстлан оливково-белым линолеумом. Начинает тошнить. — Я тебе не слуга! — отчаянно громко, но безнадёжно. Его никто не слушает. Не хочет слышать. Пожалуй, за следующие несколько минут Юнги успел почувствовать многое: обиду и гнев, грусть и зависть. Злость щекотала пальцы и заставляла мурашки расползаться по всему телу. Но как бы мальчишка не обижался и не стучал после: Хосок делал вид, точно Юнги — пустое место, поэтому подростку не оставалось ничего, кроме как взять в руки тряпку и убрать весь тот бардак, что существовал на прежде любимой в детстве кухне. Минута сменяла минуту, на улице уже были сумерки, когда Юнги прикрыл ладонью рот, чтобы спрятать зевоту. Медленно опускаясь на неудобный, жёсткий диванчик, мальчишка подкладывает под себя пакет с пастилой, после чего засыпает. Ночью как следует поспать Юнги не удалось: началась сильная гроза. Молнии метали по разным сторонам Сеула, грозовые тучи то и дело сталкивались друг с другом, пугая юношу до мозга костей каждый раз, когда это происходило. Подрываясь с дивана, Юнги тут же закрывает кухонное окно, но вздрагивает в страхе, ведь вдалеке видит фиолетовое мерцающее явление. Сначала стоял как вкопанный, а потом подбежал к по-прежнему закрытой двери. Юнги начинает долбить по ней с такой силой, что сомнений не осталось: брат действительно проснулся, судя по тяжелым шагам. — Хосок, открой! Хосок! — с самого детства подросток боялся молний и грохота грома. С самого детства он сходил от ужаса каждый раз, когда это происходило ночью. И теперь, взмокший от стресса, с помятой одеждой, Юнги просил своего брата сжалиться хоть на немного. — Хосок, прошу тебя! Мне очень страшно… Хосок… Внезапно, на другой стороне слышится слабый вздох. Длинные пальцы касаются защелки, после чего поворачивается металлическая дверная ручка. Первое, что видит перед собой Юнги, так это Хосока, который с холодным и безразличным взглядом рассматривает его и молчит, казалось, он наслаждался его растерянностью. Юнги, словно забывая о том, что Хосок его бессовестно закрыл на кухне, заставив убрать битое стекло, пришибленно стоит поблизости, глядя на брата и, смотрит тому прямо в холодные безэмоциональные глаза, всхлипывая. Как же он боялся грозы! Как же он старался быть взрослым! — Я… Я… — задыхаясь от накативших слёз из-за стресса, по покрасневшему лицу Юнги стекают слёзы, мальчишка шмыгает носом, а затем вздыхает и давится из-за влаги. Хосок плавно опустил свои прохладные ладони на чужие, притягивая к себе поближе. Он чувствует запах ванили, исходящий от Юнги, медленно перетекающей в молочный шоколад, отчего наклоняется ниже, слегка прикрывая глаза. Когда младший брат не стал сопротивляться, Хосок приобнял его, другой рукой провел по голове юноши, поглаживая и успокаивая. Как же ему нравилось касаться Юнги… Трогать мягкие руки и нежную кожу, испытывать жар от чужих вздохов и взращивать внутри себя влечение. Он наслаждался испуганным взглядом, прекрасными губами и слабым телом, которое мог раздавить, если бы того хотел. Хосок был способен раздробить тому кости, задушить собственными руками, издеваться над ним и заставлять его делать то, чего хочет он. Молодому человеку ничего не стоило изнасиловать его, принудить к тому, о чём Юнги, безусловно, никогда и не думал всерьёз. И эти мысли опьяняли, сводили с ума, будоражили. Тем не менее, Хосок не терял самообладания, ведь в этом он был поистине очень хорош. Он не показывал всего того, что чувствует по отношения к Юнги, держался порой слишком отстранённо или же обособленно, стараясь побыстрее его приручить к себе, показать то, как себя следует вести с ним, разговаривать… Хосок с обожанием мог наблюдать за тем, как юноша неловко переминается с ноги на ногу нервничая, нравилось лицезреть смятение, наряду со смущением, молодой человек упивался даже тем, что сейчас этот мальчишка находится с ним в одной квартире наедине. В его груди плескалось удовольствие от того, что теперь они будут всегда вместе. Теперь Хосок не позволит ему уйти от него ни на шаг. Через пару минут он отстранился и, схватив мальчишку за кисть, повëл в сторону комнаты, в которой было невероятно тепло и уютно. Кидая на кровать широкую футболку, та, которая принадлежала ему, Юнги безоговорочно переодевается, не решаясь сделать что-то, чтобы могло спровоцировать, и замирает, когда приходит время лечь в постель, потому что не знает как ему поступить. Он боится сделать лишнее движение. Хосок, несмотря на это, уже устроился в постели, кажется, игнорируя то, как мнётся юноша, не смея даже осторожно сесть на край. — Ты ляжешь или предпочтешь стоять здесь всю ночь? — нет, это определенно был не вопрос, потому что сказано это было с таким видом, точно он произносил: «Лучше не испытывай моего терпения». — Я… — Юнги замялся. — А я разве не могу лечь в гостиной? — было невероятно стыдно и неловко, поэтому уши мальчишки вмиг стали красные-красные. Он не понимал, как Хосок может оставаться таким хладнокровным. — Нет, не можешь. — эту фразу Хосок произнес, уже глядя Юнги прямо в глаза, голос потеплел, а лицо выражало почти сострадание по отношению к такой недальновидности и глупости. Всё ещё нервно подрагивая из-за засохших на щеках слёз, Юнги молча залез под нагретое из-за горячего тела Хосока одеяло, накрывая себя до ушей, лишь бы не было видно его красного от робости лица. Чувствуя, как на взъерошенные волосы Хосок положил руку, поглаживающими движениями спутывая волосы ещё сильнее, Юнги обернулся в сторону брата, держа одеяло на уровне подбородка. Выглядело это забавно: юноша выглядывал из-под ткани, в то время пока Хосок молча любовался им, о чём-то раздумывая у себя в голове. И Юнги совершенно был уверен в том, что никогда не поймёт его мыслей. — Я никогда не думал, что полюблю кого-либо. Тем более, тебя. — казалось, что молодой человек сказал это в пустоту. Его интонация не была издевательской, она не соответствовала обычному поведению старшего брата. Юнги, глядя на сосредоточенное лицо брата, зарделся, но под одеялом не спрятался, а наоборот — выглянул. Подростку было сложно поверить в искренность этих слов. Он жил в мире не первый день и точно знал, что любовь не характеризуется запретами и физическим насилием. Он верил в то, что любовь была невесомой и лёгкой, на вкус она была как безе, в то время когда отношения между ним и Хосоком были натянуты, как струна, заставляя переживать за своё будущее. Неожиданно, Хосок придвинулся к мальчишке ближе, опираясь на локти приблизился к лицу так, что дыхание можно было запросто ощутить на губах. Зрительный контакт заставлял смущаться ещё сильнее, Хосок смотрел с интересом, едва ли не пересчитывая ресницы младшего брата, что сжался ещё сильнее от волнения. Старший брат, что сейчас выглядел расслабленно, скользил взглядом по бледному лицу, на котором читалось желание скрыться от него бегством. Не проходит и секунды, когда Хосок подцепляет изящными пальцами его подбородок, после чего мягкие, но настойчивые губы молодого человека касаются чужих, тех, что слегка подрагивают от робости и тревоги. Этот жест не был целомудренным или же беглым. Юнги широко распахивает глаза, чувствуя, как щёки обдаёт жаром. Упираясь ладонями в широкую и крепкую грудь, по поведению мальчишки было ясно как день: он определённо не желал этого, противился и кривил рот, лишь бы Хосок отступил и оставил его в покое после столь тяжёлого дня. Мыча что-то невнятное, Юнги ощущает, как язык Хосока проникает внутрь, с удовольствием переплетаясь с его, он не знает, насколько рьяно молодой человек хочет более проникновенного, сильного контакта. Юнги не отвечал ему. Чувства были от этого такие противоречивые, что вздохнуть от охватившей растерянности, смятения было просто невозможно, чем охотно и пользовался Хосок, растягивая этот процесс дольше, заставляя подростка захлёбываться этим безответным поцелуем и млеть. Чуть погодя, молодой человек стал более настойчивым, властным, его ничуть не пугало то, что инициатором был полностью он, ведь ощущения были потрясающие: тёплый, пусть и не податливый рот, влажный язык и рваные вздохи младшего брата, что никак не мог ничего предпринять, защитить себя, бунтовать. Хосок тяжело дышал и чувствовал то, как кровь в нём горит и пульсирует, нещадно обжигает его внутренние органы. Молодой человек не мог поверить, что всё это происходит из-за того, кто должен был не возбуждать его разум и тело, а лишь разжигать отвращение и презрение… Он был брезглив, ненавидел, когда кто-либо даже мимолётно мог притронуться к нему, не позволял пить никому из своей чашки, за исключением одного подростка, что ещё совсем недавно был ребёнком, которого он сейчас испытывал на прочность: желанно прикасался и углублял поцелуй. Холодной ладонью проводя по линии челюсти, Хосок с усмешкой смотрит на то, как лежит младший брат, с зажмуренными глазами и пунцовыми щеками, которые хотелось потрогать кончиками пальцев. Отрываясь от приятных губ, молодой человек растягивает улыбку ещё шире, отчего она выглядит практически болезненной, что пугает бледного юношу ещё сильнее, когда он приоткрывает глаза, со страхом переглядываясь с Хосоком. — Добро пожаловать домой, Юнни. Юноша, лицо которого и так пылало, нахмурил брови и тут же полностью накрыл себя одеялом, стараясь игнорировать грудной смех.

Смех, который был слишком громким.