Сиреневый закат над скошенным лугом (18+)

Хозяин-альфа Ан Суджин напал на Минхо, когда тот на сеновале собирал душистое сено в аккуратные тюки. Омега любил эту работу — как и любую, которая не была связана с домом и его обитателями. Однако хозяин-омега Ан Мёнсу, наоборот, свалил на него всю работу именно на кухне, да ещё и помощь в уборке дома добавил, когда увидел как-то, как Минхо, чтобы хоть чуть-чуть продохнуть после тяжёлого дня, когда он готовил большой ужин для приехавших к Анам родственников, сидит на заднем дворе и с закрытыми глазами поглаживает огромную хозяйскую собаку. Шико никого никогда не подпускал к себе, а вот Минхо с ним ладил, хотя больше любил котов. Мёнсу, увидев расслабленного работника, взбесился, наорал на него, сказав, что их договор требовал работы от рассвета до заката, а солнце ещё над горизонтом. И раз у Минхо есть время на то, чтобы отвлекать домашнего пса своими ласками, то он должен будет ещё и убраться. Минхо ничего ему не возразил. У него были проблемы с тем, чтобы найти работу: несмотря на свою тяжёлую жизнь и постоянное недоедание, он был очень красив, обладал невероятно привлекательным запахом нежной свежей сирени с нотками весеннего дождя — так что у него всегда возникали проблемы с хозяевами-альфами, которые постоянно к нему лезли. Естественно, ничего хорошего из этого не получалось. Минхо всегда давал суровый и жёсткий отпор, за что его или выгоняли сами альфы: кому нужен был непокорный, но такой притягательный омега под боком — или гнали из-за ревности хозяева-омеги, эти ещё и славу ему такую организовали, что в своей деревне и в двух соседних Минхо уже не мог найти себе работу. Так вышло и в этот раз. Суджин подобрался к нему с подветренной стороны, так что Минхо, увлечённый связыванием сена и чуть опьянённый его чудесным, таким любимым ароматом, не услышал ни тяжёлого хозяйского запаха муската, ни его шагов, хотя альфа был грузным и чуть похрипывал, когда ходил. Он навалился на Минхо сзади, страстно вышёптывая в ухо сразу начавшего отчаянно отбиваться омеги всякие пошлости о сладости его запаха, нежности кожи, округлой соблазнительности задницы, в которую вцепился, жадно и нагло лапая и пытаясь стянуть мягкие полотняные штаны. Он был чуть выпившим, но не пьяным и действовал на удивление ловко, так что, несмотря на ожесточённое сопротивление, Минхо через несколько минут уже был на животе под ним, с его рукой на своём горле, сжимающей недвусмысленно и достаточно болезненно, и пальцами другой руки между своих ног. — Тише, сластиночка моя, тиш-ше, — шипел хозяин в ухо, облизывая и посасывая его так мокро и пошло, что Минхо чувствовал рвотные позывы уже только от этого. — Будешь сопротивляться, сладенький, я тебя придушу… и всё равно своё возьму… Ты слишком долго меня дразнил, сиренька моя… ммм… какой ты тугой… какой узенький… ммм… я помогу… Минхо в ужасе забился, чувствуя, как толстые пальцы пытают его вход, пытаясь проникнуть в него полностью на сухую, с силой стал изворачиваться и закричал, от ужаса наплевав на необходимость скрыть происходящее от всех: — Нет! Нет! Помог... ммм… Толстая и потная рука Суджина тут же накрыла его рот, а в ухо злобно прошипели: — Ты не понял, с-с-сука? Я всё равно тебя трахну сейчас. Все говорят, что ты шлюх-х-ха-а-а… — Он с силой нажал — и Минхо выгнулся и захрипел, задыхаясь от боли из-за пальца внутри себя. — Узкий, чёрт, для шлюхи… ммм… такой шёлковый… — И Суджин впился губами в сгиб его шеи, начиная толкаться пальцем и пытаясь засунуть второй. — Ах ты шлюха! — раздался над ними пронзительный и очень неприятный крик. — Ах ты кобелина! Вы у меня под носом трахаетесь! Твари! Мерзкие твари! Суджин тут же тяжело свалился с Минхо, который, задыхаясь, зажмурился и помотал головой от ужаса. Опять. Одно и то же. Да что же это… Опять. Мёнсу между тем, подскочив к сидящему оплывшей свечой на сене мужу, бил его по голове и плечам, визгливо призывая в свидетели небо и соседей, чтобы полюбовались на сволочь, которая только и делает, что залезает на всё, что движется, и вот — даже всем известным шлюхой-нищебродом Ли Минхо не побрезговал. А ведь на нём, как все говорят, пробу ставить негде! Да что же это, люди добрые, делается, да где ж такое видано? Минхо слышал плохо, у него в голове как будто туманом всё было скрыто, он лишь чувствовал боль между ягодиц и в отбитом плече, которое неудачно вывернул в захвате, валя его на пол, Суджин. Омега с трудом перевернулся, дрожащими руками натянул штаны и встал, пошатываясь. Встал — чтобы тут же рухнуть от жестокой оплеухи от орущего благим матом Мёнсу: — Убирайся из моего дома! Неблагодарный! Меня предупреждали! Мне говорили добрые люди, что ты шалава! Что будешь моему кобелю глазки строить! Я не верил! Я, по доброте душевной, взял тебя! Никто не хотел! Все плевались, а я — взял! И вот, как ты мне отплатил! Шлюха! Шлюха! — Он хлестал по щекам теряющего сознание Минхо, не давая тому очнуться и сказать хоть слово в свою защиту. — Чтобы через полчаса духу твоего в моём доме не было! Тварь! Мразь! Блядина! Суджин еле оттащил от почти бессознательного Минхо своего бесчинствующего супруга и увёл его. А потом притащил на сеновал, где Минхо всё ещё пытался прийти в себя, узелок с небрежно запиханными туда вещами, судорожно содранными с полочек в каморке, выделенной омеге для спанья, кинул его к ногам сидящего в прострации на тюке сена Ли и торопливо проговорил: — Уходи, слышишь? Мёнсу… Не надо с ним связываться. Ты сам виноват, ты меня сам так соблазнял, что… Уходи. И лучше — вообще из наших мест. У Мёнсу родня везде здесь. Ты сам виноват, сам, слышишь? Убирайся. Минхо встал, покачиваясь, поднял свой узелок, даже не проверяя его содержимое: у него всё равно ничего здесь ценного не было. Когда он уже был на пороге, Суджин негромко его окликнул: — Эй, Минхо! Я там, в узелок, положил оплату. Сделай так, чтобы об этом не узнал Мёнсу. И… переставай искать работу в домах, где есть альфы. Ни один не сможет перед тобой устоять, омега, слышишь? Ты слишком сладок и желанен. Выходи замуж — и исчезни из нашей жизни. Минхо ничего не ответил и вышел.

***

Замуж… Неужели, если бы была такая возможность, он бы не сделал этого? Только вот кто его такого возьмёт — нищего, опороченного и с больным папой на руках? Тот еле справляется в их ветхом домишке, пытаясь выжить на то, что добывает его сын. И честно, то, в чём Минхо подозревают и обвиняют все подряд, принесло бы ему и его папе гораздо больше дохода. Но он не мог. Пробовал. Да, пробовал. От голода и отчаяния ещё и не на такое пойдёшь. Особенно, если голодаешь не ты, а тот, кого любишь больше всего на свете, тот, кто всего себя тебе подарил — и угасает на твоих глазах. Ему нужны были лекарства тогда, его папе, который только начинал болеть. Но лекарь запросил такую сумму, что у Минхо глаза на лоб полезли. В доме, где он тогда работал, ему за месяц меньше платили. И он пошёл в ближайший городишко — предложить себя тому, кто сможет заплатить. Тогда, под жирным, хрипящим над ним боровом-лавочником, он, выплакивая, выкрикивая в отчаянии свою душу, поклялся, что никогда, никогда больше не пойдёт на это — чтобы с ним вот так, жёстко, грубо, с кровью, синяками и белёсыми, воняющими чёрным перцем пятнами на лице, бёдрах и животе… Нет, лучше умереть. Деньги лавочник ему — лежащему на полу в слезах, без сил, осквернённому и ненавидящему себя — заплатил неплохие, швырнул тугой мешочек со словами: — Бревно бревном, но узенький и сладкий. Так что держи. В следующий раз подучись, когда решишься. И ко мне приходи. Обласкаешь получше — заплачу вдвое больше. Тогда Минхо снова себе поклялся, что — никогда. Но папе он купил всё, что нужно. На время папе стало лучше, и это помогло Минхо пережить боль и осмысление того, что его девственность была обменяна на суму с лекарствами и несколько хороших кусков мяса, которые поддержали их той зимой.

***

Теперь он возвращался в папин дом — снова униженный, обессиленный и несчастный. Пешком, по широкому тракту. Наверно, он представлял из себя довольно жалкое зрелище, потому что ни одна повозка не остановилась, чтобы предложить ему помощь, а ведь обычно с ним заигрывали все, кто попадался ему на пути. Может, людей отпугивала небрежно выправленная и пыльная, в соломинках одежда, а может — пепел в его глазах. Минхо чувствовал его почти физически, как песок, от которого постоянно хотелось плакать. Ему нужно было пройти через большой город — так было быстрее. И хотя меньше всего сейчас Минхо хотел бы встречаться с кем бы то ни было, он решил, что переночует на самом дешёвом постоялом дворе, на окраине. Он там ночевал, когда шёл к Анам, которые «купили» его работу. Они жили в соседнем городке, так что Минхо сначала отпросился у них на три дня, чтобы оповестить папу, что нашёл работу не в их деревне. Тогда симпатичный юркий хозяин постоялого двора строил ему глазки и пустил в купальню бесплатно, хотя Минхо подозревал, что тот просто подглядывал за своими гостями-омегами, так что никакой щедростью тут и не пахло. В этот раз Минхо снова попросил комнату и купальню. Хозяин его не узнал, посмотрел холодно и потребовал полную сумму вперёд. Минхо бездумно достал из своего наспех связанного узелка деньги. Суджин не был щедр, там было чуть больше, чем он вроде как должен был заработать, если бы остался до конца месяца, но не слишком много, учитывая все обстоятельства. В купальне он несколько раз нырнул в паровую бочку, в последний раз у него мелькнула мысль, а стоит ли выныривать — с его-то будущим. Но — папа. Только он и останавливал. — Обед? — вежливо спросил его хозяин, когда он вышел из купальни, потряхивая мокрыми волосами. По расплывшейся по лицу этого хитрого альфы улыбке Минхо понял, что по крайней мере внешне он себя в норму привёл. — Могу я в комнате? — спросил он с надеждой. Но хозяин покачал головой: — Не подаём. Только в общем зале, господин. Так будете? Минхо только сейчас почувствовал, насколько голоден: поужинать у Анов он не успел, шёл почти всю ночь, прикорнув лишь где-то перед рассветом в негустом перелеске под огромной сосной, и то ненадолго. Потом снова шёл полдня, но от тоски и постоянно сдерживаемых слёз есть ему тогда не хотелось. А вот сейчас живот возмутился, поэтому он кивнул, прикидывая, что может заказать, чтобы было не очень дорого. — Могу я предложить вам? — ласково спросил хозяин. — Такому славному омеге, конечно, понравится наша похлёбка из нежнейшей курочки, свиные шкурки на овощной подушке и, конечно, наши специальные булочки с малиновым вареньем. Минхо тут же почувствовал, как у него рот наполнился слюной, он сглотнул и кивнул головой, даже не поинтересовавшись, сколько это всё стоит, но хозяин торопливо добавил: — Похлёбка и шкурки — на четверть монеты, а булочки — подарок. — Он усмехнулся, облизнул Минхо взглядом и добавил чуть тише: — От меня лично, мой прекрасный омега… Минхо передёрнуло, и он, нахмурившись, резко ответил: — Я заплачу за всё сам, мне подарки не нужны. Хозяин усмехнулся и покачал головой: — Я искренне, без всяких там… Поверь, мой прекрасный, уже то, что ты, такой красивый, будешь сидеть у меня в зале, привлечёт мне клиентов. Так что я готов подать тебе не только это, чтобы подольше задержать тебя в нём. Минхо не нашёлся, что ответить. Это была странная логика, но если так… Ему было всё равно, раз уж в комнате было нельзя. Хотя больше всего на свете ему хотелось зарыться в какую-нибудь глубокую нору и выть там — долго, громко, желательно царапая стены до крови на пальцах, чтобы хоть на что-то растратить свою внутреннюю боль. Но снова не получалось. Ладно, он потерпит. А на сэкономленные на булочках деньги купит папе настоя шиповника, чтобы у него не так болели колени и пальцы. Хорошая идея. Просто прекрасная.

***

К нему никто не приставал, на него даже не так чтобы сильно пялились, но хозяин был прав: вскоре вокруг него не было ни одного пустого столика. Местные альфы были не такими дикими, как деревенские, они просто проходили, подрагивая чуткими носами, садились чуть ближе и, закрывая глаза, глубоко и тяжко дышали его запахом. После купания он был слабее, но Минхо знал, что чуть позже он снова станет пахнуть невозможно нежно и сладко. Так что он ел не торопясь, отвернувшись к большому окну, открытому по случаю тёплого весеннего вечера настежь. Похлёбка была упоительно горячей и наваристой, шкурки приятно хрустели на зубах поджаристой корочкой, овощи были нежны и отменно сочны, а булочки… Ммм… Минхо даже глаза прикрыл, когда почувствовал, как сладость малинового варенья — неприторного, душистого — заполняет его рот, обволакивает его приятным ароматом, который наполняет его горло и нос, а также, кажется, измученную и разбитую душу — полностью. Волшебно, просто волшебно. Наверно, Вселенная всё же пока не хочет освободиться от Ли Минхо, раз даёт ему попробовать всю прелесть этой жизни — в одной булочке. А их у него ещё три, потому что хозяин, подмигнув, поставил ещё две перед ним со словами: — Ты так аппетитно ешь, мой прекрасный. Кушай. На тебя приятно просто даже смотреть. И у Минхо не хватило моральных сил, чтобы ответить ему уничижительным взглядом. Он слишком плотно поел, и на злобу в его обычно полупустом организме, видимо, места не хватило. Ну, как-то так он себя оправдал — что-то типа того. Спал он в эту ночь крепко, заснул практически мгновенно. Ему снился папа и их маленький домик с ветхой крышей и давно требующими ремонта стенами. В нём зимой было ужасно холодно, так что папе приходилось надевать на себя много одежды, которая, правда, была почти столь же ветхой, как и сам домишко. Но папа улыбался Минхо. А тот видел, как постарел и ещё сильнее исхудал его любимый омега, став почти прозрачным. Однако всё равно он робко улыбался сыну и тихо шептал: — Не плачь, котёнок, слышишь? Мы проживём. Я вот вышил несколько платков, мы их продадим. У меня где-то был кусок полотна, я сошью ещё платков, будем вместе их вышивать. Минхо-я, не плачь, сынок, всё будет хорошо. — Пап, — шептал про себя Минхо, — никто давно не покупает эти платки. Сейчас модны мануфактурные, без рисунков, практичные. Что же мы будем делать? На что жить, папа? — Не плачь, сынок, будем питаться огородом, у меня там кое-что растёт. — Но ты же не можешь там уже работать. Твои колени… твои руки… Минхо видит тонкие узловатые пальцы папы, покрытые рыжими пятнами, тёплые, такие добрые. Он наклоняется, прячет в его ладонях своё лицо и чувствует, как его накрывает истерика. Он вернётся к папе почти ни с чем. Денег, что ему заплатили Аны, хватит очень ненадолго, работу ему теперь точно в ближайших деревнях не найти, так что они умрут этой зимой — и никто им не поможет, потому что Ли Минхо ославлен по деревне как непотребный омега, все его ненавидят. И теперь из-за его такой славы они с папой обречены на гибель. Минхо проснулся в холодном поту, весь в слезах, с дрожью в ногах и иглой боли в сердце. А кроме того, с полной уверенностью, что он не может вернуться к папе вот так, ни с чем. Он должен найти работу. И если останется только пойти на самое ужасное, что же… От мысли об этом Минхо вывернуло — он еле добежал до ночного горшка в углу комнаты. Нет, нет, только не это. Это уж самый крайний вариант, самый! Чтобы сделать несколько раз, заработать побольше, продавая свою душу, отдать деньги папе — и кинуться в ближайшую реку с ближайшего моста. Плавать Минхо, конечно, умел, но уж что-нибудь придумает обязательно. Так и решил.

***

— Скажите, а где у вас тут можно найти работу? — спросил он у хозяина, заказав у него на завтрак молока и риса. Хозяин окинул его задумчивым взглядом, и тот замаслился — противно и привычно. — Тебе, сладкий, где угодно, ты же понимаешь, только дай знать, — усмехнулся он. — Мне нужна нормальная работа. — Минхо постарался быть предельно вежливым и отстранённым и откровенно оскорбительный намёк пропустить без достойного ответа, так как помощь ему была нужна и было не до гордости. — Рынок для продажи труда есть? — У нас тут принято продавать себя в кабалу, — кивнул хозяин, снова медленно охватывая глазами фигуру омеги. — Только не уверен, что тебе это понравится, мой хороший. Уж очень ты строптивый, как видно. Минхо задумался. Он слышал об этом способе продажи своего времени и труда. Это было сродни практически рабству, только за это платили. Минхо всегда с ужасом думал о такой форме зависимости от хозяев, ведь она давала практически абсолютную власть над тем, кто соглашался на кабальные контракты. И Минхо точно знал, что будут требовать от него хозяева-альфы, дай он им такую возможность, подпиши он что-то подобное. — А… а просто работником? — робко спросил он у альфы, который с усмешкой следил за муками сомнений на лице юноши. — Без этой зависимости? — Ты пропустил ярмарку труда, она была месяц назад, — с сожалением покачал головой хозяин. — Так что теперь места наёмных работников заняты, и если и можно что-то найти, то только на кабальных условиях: сейчас работу ищут только от большого отчаяния, так что работодатели пользуются этим и берут в кабалу. Ничего личного, как ты понимаешь, только деловой подход. Плата чуть выше, но и возможности использовать работника гораздо шире. — И он усмехнулся, похотливо облизнувшись. — Особенно если работник — омега. Да ещё и такой как ты, мой сладкий. Минхо неприязненно покосился на него и отодвинулся от стойки: в принципе вполне приятный древесный запах хозяина становился дурманяще-сладковатым, он явно возбуждался, глядя на метания милого омеги перед собой. А альфа прищурился и сказал тише: — Кстати… Мне вполне подойдёт такой кабальник, как ты. Так что, если вдруг тебе надо, предлагаю остаться со мной. Работы много, оплатой не обижу. Но сразу говорю: если захочет клиент — ты ложишься без вопросов, под кого скажу. Деньги — они, знаешь, не пахнут, но и просто так не достаются. Минхо поднял на него тяжёлый взгляд и холодно спросил: — Я действительно на шлюху похож? Чем же? Хозяин не смутился ни на секунду, прищурился в ответ и сказал: — У тебя такое отчаяние в глазах, мой сладкий. Кажется, ты готов на всё, так что грех этим не воспользоваться. Не только я бы это сделал — любой сметливый альфа. Так что, идёшь ко мне? — Да лучше сразу в реку, — вздохнул Минхо. — Спасибо за гостеприимство. Где тут у вас заключаются кабальные контракты?

***

Рынок кабальников оказался практически открытой просторной площадкой, на которой просто стояло несколько людей, в основном с безнадёжной тоской в глазах. Каждый, кто готов был рассмотреть для себя кабальный контракт, вязал на плечо алую ленту, чтобы их можно было найти в толпе. Правда, толпы не было, день был будний, так что не так уж и много кто искал себе рабов на рынке. "Рабов, рабов, надо называть вещи своими именами", — думал Минхо в тоске, повязывая на своё плечо широкое алое свидетельство своих печальных жизненных обстоятельств. К нему тут же стали подходить с предложениями. Альфы ходили вокруг, облизываясь на молодого, изящного, такого красивого, так притягательно пахнущего омегу, но все они честно первым пунктом выдвигали условие спать с хозяином по первому его требованию. И Минхо в тоске снова и снова говорил «нет». — Так какого чёрта ты припёрся сюда, — злобно брызгая слюной, окрысился на него пожилой невысокий жилистый альфа, который минут десять уговаривал его подписать контракт с ним, обещая сытую и не особо обременённую обязательствами жизнь — голым в его спальне под замком. Минхо чуть не стошнило от самой мысли об этом, но альфа был настойчивым и попытался доказать, что лучше условий Минхо не найдёт. — Я хочу просто честно работать, — тихо ответил ему омега. — Я не шлюха, не содержанец, я многое умею, я по дому… — Да кого ты с такой задницей и блядскими губами привлечёшь как просто работник? — нетерпеливо отмахнулся альфа, жадно облизываясь. — Соглашайся, сиренька, не выёживайся, давай. Буду трахать тебя так, что ты обо всех своих прежних забудешь, а потом, как надоешь, награжу, поверь: в обиде не будешь. — А что скажет на это ваш муж? — тихо спросил Минхо, глядя на простое металлическое обручальное кольцо на среднем пальце альфы. — А кто его спросит? — жёстко ответил альфа и сжал руки в кулаки. — Он меня давно не интересует в постели, он стар и немощен, всё висит, тьфу. А ты… — Он окинул Минхо хищным взглядом и снова облизнулся. — Ты такой славный, юный, невинный. Бледненький, правда, тощеват, но ничего, я тебя живо откормлю, засияешь. Давай, сиренька, давай. Всё равно мою цену никто не перебьёт. Но смотри: всегда голый, понимаешь? — Он приблизил своё лицо к отпрянувшему Минхо и, блестя глазами, сладострастно зашептал: — Всегда мечтал трахать такого… Покорного, согласного на всё, гладенького, молоденького. И встречающего меня голым! Сладкий, соглашайся, я уже по тебе с ума схожу… — Нет, — твёрдо ответил Минхо, содрогнувшись от отвращения. — Отойдите от меня, нет! Альфа хотел было что-то сказать, но люди вокруг вдруг заволновались, пошли шепотки — неприятные, колючие, даже какие-то испуганные. Минхо повернулся в ту сторону, куда смотрело большинство. К рынку подъезжала небольшая крепкая повозка, запряжённая ладной каурой лошадкой, в гриву которой была вплетена красная ленточка — по местному обычаю, видимо, потому что такие здесь Минхо видел у нескольких лошадей. Правил повозкой высокий стройный парень в тёмно-серой вышитой рубахе и коротком чёрном жилете, чёрных широких штанах, заправленных в высокие щегольские сапоги. На голове у него была чёрная шляпа с широкими полями. Люди таращились на него неприязненно, и когда он, спрыгнув с повозки и привязав лошадку к колышку у входа в невысокое здание, где подписывались контракты, пошёл в толпу на рынке, вокруг него стали расступаться, перешёптываясь. — А этот что здесь делает? — неприязненно прошипел альфа, который всё ещё не отошёл от Минхо, видимо, всё же надеясь сторговать его. — Кто это? — спросил Ли, невольно цепляясь взглядом за чёрную шляпу вновь прибывшего, который медленно проходил мимо группами стоящих людей, явно выискивая себе кабальника. Но как только он останавливался около кого-то, тот сразу бледнел, испуганно окидывал взглядом рядом стоящих и отрицательно качал головой. — Проклятый бета, — зло прошипел в ответ Минхо альфа. — И что он здесь забыл? Никто к нему не пойдёт! Только людей смущает, чёрт длинный. — Почему не пойдёт? — так же тихо спросил Минхо, следя за парнем в шляпе, как зачарованный. Бета... Настоящий бета! Человек без запаха, человек без желаний, никого не привлекающий своим ароматом. Минхо только слышал о таких, но никогда не видел, их было мало, их побаивались, как и всего иного и непонятного, но именно они, по поверьям, приносили удачу в торговле тем городам и деревням, где появлялись. Так что их недолюбливали, но никогда не смели вредить им. Это было плохой приметой. Они, как говорили, были крайне удачливы в делах, очень умелы, но… странны, непонятны и лучше было с ними не связываться — в личном плане. А вот дела с ними вести хотели все, так как у них, как говорили, была особая чуйка на прибыль. Размышления Минхо прервал злой и раздражённый голос альфы: — Потому что страшно же до чёрта! Говорят, эти проклятые беты, чтобы так удачно торговать, душу дьяволу закладывают! А может, и души тех, кто у них работает. И как только ему хлеб-то доверили, этому… Если бы не его отец! Никто у него не задерживается надолго в его чёртовом доме. Никто не может ему угодить — высокомерному и злобному безвкусному отродью! Но Минхо его уже почти не слышал. Тёмные глаза беты, сначала вполне равнодушно скользнувшие по его лицу, вдруг прищурились и оживились острым блеском интереса — и парень в шляпе направился прямо к омеге. Минхо просто смотрел, как к нему подходит бета, и чувствовал, как сердце его начинает стучать громче, тревожнее — и слаще, а по телу распространяется какое-то томительное напряжение: как будто и бежать бы — да только никак, потому что всё, попался. Он так и не смог оторвать взгляда от тёмных глаз беты и поэтому даже чуть вздрогнул, когда тот, остановившись напротив, негромко спросил: — Что умеешь и сколько хочешь? Голос у него был глубокий и ласковый. Вот честно, Минхо именно и только так мог определить его. Альфа рядом с ним завозился и грубо и хрипло сказал: — Мы с ним договариваемся! Он мой… — Неправда, — беспокойно оглядывая лицо беты и даже не глянув на альфу, тихо сказал Минхо. — Мы никогда не договоримся. Альфа злобно фыркнул и, что-то ожесточённо шепча, развернулся и отошёл. Они остались друг напротив друга — как будто в полной тишине, хотя шёпот и недовольное ворчание вокруг них не смолкало, а наоборот, становилось как будто всё громче. — Ну, так — что? — чуть склонив голову и приподняв бровь, напомнил о своём вопросе бета. — Ах, да. — Минхо смутился и быстро опустил глаза. — Я это… Я умею делать всё в доме, в саду, сено могу убирать и вязать… — Готовить умеешь? — мягко спросил парень. — С печью дружишь? Минхо удивлённо поднял на него глаза. — Конечно, кто же не умеет? — растерянно сказал он. — Убираться могу. Хорошо убираюсь. Он вдруг почувствовал какое-то отчаяние. Если сейчас этот бета не заинтересуется им, развернётся и уйдёт, то ловить Минхо здесь явно будет нечего. Он судорожно перебирал в голове свои таланты и понимал, что ни одного по-настоящему интересного, стоящего найти не может. А если бета столь придирчив, как сказал альфа, то чем он может привлечь его? — Я… я… я вышивать умею ещё, — торопливо сказал Минхо, чувствуя, как начинают дрожать его губы. — И танцевать… Последнее вырвалось как будто само собой, и омега тут же досадливо закусил губу. «Во дурак… Зачем ему?» — мелькнуло в голове. — Танцевать? — снова приподнял бровь бета. — И часто танцуешь? Минхо понял, что над ним смеются, и ему вдруг стало так больно, так обидно, что невольные и такие лишние сейчас слёзы выступили у него на глазах и покатились по щекам так быстро, что он не успел их остановить. Его рука дёрнулась к лицу, а бета нахмурился, сделал шаг, поворачиваясь, чтобы укрыть его от любопытных глаз, и быстро достал из кармана платок. — Ну же, я пошутил, чего ты? — шепнул он, подавая его Минхо. Тот изумлённо вскинул на него глаза и принял платок дрожащими пальцами, тут же судорожно вытирая сбежавшие по щекам слезинки. Бета между тем продолжил: — Подумаешь… Чего реветь-то? Так как тебя зовут, сколько тебе лет и сколько рассчитываешь заработать за месяц? — Меня зовут Ли Минхо, мне восемнадцать, — дрожащим голосом, проклиная свою слабость, ответил Минхо. — Я… — Значит, течек ещё у тебя нет? — деловито спросил бета. И Минхо почувствовал, как вся имеющаяся у него кровь приливает к его щекам от этого бестактного и жутко неудобного вопроса. Парень пристально оглядел его запылавшее лицо и тихо сказал: — Это важно, понимаешь? Я имею дело с хлебом, я пекарь. И мне нужно, чтобы в моём доме и моей лавке ничем лишним не пахло — только тестом и сдобой. А течный омега своим сильным запахом привлечёт ко мне совсем не то внимание, которое мне нужно. Понимаешь? — Понимаю, — ответил полумёртвый от смущения и разочарования Минхо. — Тогда не о чем больше говорить. Течки будут, и скоро. И не по моей, как ты понимаешь, вине. А если... — Они будут, — спокойно перебил его бета, — но мне точно надо знать, что ты знаешь, когда они у тебя будут, чтобы без сюрпризов. У меня серьёзное дело. И платить тебе за время в течку я не стану. Ты это понимаешь? Но раз тебе восемнадцать, значит у тебя есть год-полтора? — У моего папы начались в семнадцать, — тихо сказал Минхо. — У всех по-разному. Так что я ничего обещать не могу, поэтому… — Он растерянно умолк, внутренне сжимаясь от ожидания, что бета сейчас вздохнёт и отвернётся, уходя. Но тот молчал и хмурился, что-то обдумывая. Потом решительно тряхнул головой: — Не то чтобы у меня был богатый выбор, так что... Третий раз задаю вопрос: сколько ты планируешь заработать. — Прежние хозяева мне платили пятьдесят монет за месяц, — ответил, стараясь сдержать дрожащие губы, Минхо. — Я… я хороший работник. Конечно, он приврал. Аны заплатили ему тридцать семь монет, а договаривались на тридцать три. Но и контракт был не кабальным, а тут… Непонятно, что вообще можно было ожидать от этого странного парня. Тот как раз тихо присвистнул и покачал головой: — Пятьдесят за некабальный контракт? Что же ты там делал им за такие деньги? Минхо мгновенно вспыхнул, все его тормоза — нужда, голод, болезнь папы, его собственная дурная репутация — всё полетело к чёрту. — Я работал, — очень тихо, чётко и зло ответил он, поднимая взгляд на насмешливо прищурившегося бету. — Я отличный работник, ответственный, честный и готовый работать от рассвета до тёмной ночи. Я всё умею, не отказываюсь ни от какой, даже самой грязной работы. И никогда ничего «такого» я не делал за эти деньги. И если ты не веришь — отваливай. Тебе точно ничего «такого» от меня не перепадёт, как и всем остальным, кто хотел и пытался. И он гордо отвернулся, скрещивая руки и зажмуриваясь, чтобы не разреветься от обиды и постепенно накатывающего осознания своего и без того незавидного, а теперь и вовсе пропащего положения. — Прости, — раздался у него за спиной спокойный голос. — Я, видимо, действительно, сказал что-то не то. Минхо медленно развернулся и неверяще уставился на бету: тот всё ещё был здесь, даже после его откровенно хамского ответа. А тот между тем продолжил как ни в чём не бывало: — Если ты согласен на сорок восемь монет и три золотника, омега Ли Минхо, то мы договоримся. Это в месяц. Стол и постель мои, одежду пошьёшь себе сам, я предоставлю ткань. — На удивлённый и растерянный взгляд Минхо он пояснил: — В пекарне нужна особая одежда, чтобы было чисто. Но я не шью, а ты умеешь? Ли отчаянно закивал, чувствуя, что сейчас его сердце от радости выпрыгнет из груди, а на губы так и просится жалкая и неуместная улыбка, которую он едва удерживал, чтобы казаться серьёзным и чуть высокомерным. Бета между тем продолжил: — Ну, и отлично. Разносолов не обещаю, но есть будем вместе, так что не обижу. Ты исполняешь все мои требования в работе по дому, в пекарне и в моей лавке, никакой самодеятельности, вставать рано, ложиться — вместе со мной. Эээ… — Он запнулся, поняв по мгновенно вытянувшемуся лицу Минхо, что выразился неудачно, и тут же поправился: — Я имею в виду время, естественно. Будет трудно. Но если сумеешь выдержать такой ритм, подниму оплату в следующем месяце. Ты согласен? — Да, да… да, конечно! — чуть не задыхаясь от восторга, закивал головой Минхо. Бета протянул ему руку — и Ли с придыханием вложил в его крепкую и широкую ладонь свои тонкие длинные пальцы. Парень пожал его руку твёрдо, но аккуратно. Сделка была заключена. Когда они, подписав в договорном доме контракт, садились в повозку, бета спросил: — Кстати, почему ты не интересуешься, как меня зовут? Хочешь называть меня «хозяин»? Минхо смутился и покраснел. — А как? — тихо спросил он. — Бан Чан. Можешь звать просто — Чан.