Сиреневый закат над скошенным лугом (18+)

До дома Чана было достаточно далеко, по крайней мере, ехали они, по ощущениям Минхо, долго. Бета жил почти в центре города, чему Минхо несказанно удивился, ведь это значило, что он был богатым человеком, а ведь кабальников нанимают как раз не очень богатые семьи. Хозяин постоялого двора сказал верно: кабальник — это почти раб, платить ему надо, но и использовать можно нещадно, в отличие от наёмника, который имеет много прав, вплоть до возможности расторгнуть контракт, если его не устраивают предоставленные условия. Правда, до этого доходит редко, потому что найти потом работу такому работнику крайне трудно: мир слухами полнится. Но важна сама возможность, которой у кабальника нет в принципе. Это одно из основных условий контракта: расторгнуть его имеет право только хозяин, причём именно кабальник тогда страдает, лишаясь права на оплату. Именно поэтому среди богатых было принято брезговать кабальными контрактами и показывать, что они имеют возможность нанять людей, которые достойны лучших условий и могут отлично работать за хорошую плату и с которых потом можно будет и всерьёз спросить. Но задавать какие-то вопросы бете Минхо не стал, справедливо посчитав, что это вообще не его дело. Это было его самой большой удачей за всё последнее время, так что пытать её и кликать беду из любопытства — грех. И он молчал, пока Чан не заговорил сам, решив по дороге кратко рассказать историю своей семьи. Зачем это было нужно, Минхо не понял, но с готовностью стал слушать. Бан Чан был пекарем в пятом поколении. Все, кто рождался в его семье вот уже долгое время, занимались только пекарским делом. И хлеб в этом доме был тем, на что принято было почти молиться. Первое осознанное воспоминание Чана — то, как он сидел на длинной, выскобленной до белизны лавке в пекарне и смотрел, как широкие, сильные и такие быстрые и умелые руки его деда замешивали и раскатывали тесто, а ловкие пальцы его дедушки формовали куски и уминали их в ладные караваи или скатывали длинные душистые батоны, а потом воздушными взмахами острого ножа делали на них надрезы — чтобы они не потеряли форму в печи. Печь была вообще первым божеством маленького Чана: огромная, всегда дарящая такое тепло, такие вкусные запахи, она восхищала его, и он часто просил отца и деда оставить его ночевать в пекарне рядом с ней. Почему-то ему казалось, что всё таинство выпечки, обретение ею неповторимого аромата, богатого вкуса, тепла родного дома — всё то, что делало её гордостью пекарни семьи Бан, происходит именно в печи и именно ночью. Втайне он думал, что какие-то добрые божества прилетают к ней и одаривают её этой способностью: дарить хлебу его великую силу. Рассказывая об этом, Чан начал блаженно улыбаться, на его щеках показались очаровательные ямочки, они покрылись румянцем, а тревожные и строгие глаза заблестели абсолютно детским восторгом. И Минхо невольно засмотрелся на этого странного человека, не в силах оторвать взгляда от лица так преобразившегося хозяина. Видимо, что-то неправильное отразилось на его собственном лице, потому что Чан внезапно смутился под его взглядом и покраснел ещё больше. Он чуть нахмурился и продолжил с меньшим вдохновением, иногда бросая на Минхо исподлобья удивлённые и смущённые взгляды. Первой работой беты по дому было отмерять и высыпать изюм в сдобное тесто для воздушных булочек. Первые тумаки, которые он осознанно получил, — это когда задумался и уж слишком откровенно потянул в рот цукаты, предназначенные для кем-то заказанного свадебного каравая. И не за то, что съел сладость, а за то, что полез в чашку с уже тщательно отмерянными ингредиентами, а потом руками изо рта умудрился снова туда влезть. Чистота, порядок и честность — вот три кита, на которых, как учил Чана уже папа, строился успех семьи пекарей Бан. У их пекарни и лавки была безупречнейшая слава. Они поставляли хлеб в дома всех избираемых в последнее время мэров и членов городского совета. За их батонами с утра выстраивалась очередь, а за пятничными подовыми пирогами приезжали хозяева со всех концов города. И это при том, что, как и все пекари города, они должны были следовать точной мере в выпекаемом хлебе, а также иметь запас этого хлеба — точно по предписаниям мэрии. Работало у Чана обычно до десятка наёмных работников — на подхвате, а основной состав уже долгое время составляла семья отличных пекарей: альфа, омега и их юный сын-альфа. Они тоже были потомственными работниками пекарни Бан и, несмотря на то что их пытались переманить, они хранили ей верность. Чан говорил о семье Хван, их мастерстве и умениях с таким уважением и даже восхищением, что Минхо, тут же проникнувшись, восторженно вздохнул и, как-то забывшись, спросил: — А можно мне будет посмотреть, как они работают? Я никогда не был в пекарне, а тем более, если они такие мастера... Могу я с ними познакомиться? И он с улыбкой взглянул на Чана. Но тут же улыбка пропала с его лица: в глазах Чана он встретил такой холод, такой злой протест, что невольно отшатнулся от него. Однако потом Чан только пожал плечами и сказал: — Если тебе так уж хочется... — Уже не очень, — пробормотал Минхо, ёжась под его сердитым взглядом. — Как тебе будет угодно, — принуждённо улыбнувшись, сказал Чан и замолчал — обиженно и сердито. Минхо совершенно не понял, что он сказал не так, но почему-то ему стало стыдно от того, что он, кажется, чем-то обидел своего хозяина. Поэтому он решил исправить ситуацию и продолжить разговор. — Но, раз у тебя и так много работников, зачем тебе кабальник? — робко спросил он. Видимо, что-то не так было и в этом вопросе, потому что Чан снова явно смутился, а Минхо изумился: вопрос-то был простым и очень логичным. Но бета нахмурился, закусывая по привычке губу, и даже, кажется, снова чуть покраснел. — Мне... мне нужен человек в доме, которому я смогу доверять, — неуверенно ответил он, и Минхо сразу понял, что это если и правда, то странная и явно не вся. Он нахмурился, но ничего не сказал, только отвернулся, не желая дальше продолжать разговор, раз ему врут. Доверять? Кабальнику? Человеку, которого ты почти не знаешь и у которого с тобой такой контракт, что ни к каким доверительным отношениям не располагает? Чушь. Его держат за глупенького омежку, которому можно сболтнуть всё, что придёт в умную голову высокомерного бе... — Ладно, я вижу: тебе неприятно, что я не очень откровенен, — тихо сказал Чан, чуть натягивая вожжи, чтобы лошадка шла медленнее. Минхо изумился: во-первых, неужели он так очевиден, во-вторых, какое дело Чану до его чувств? Он же... хозяин? Омега снова повернул голову и робко посмотрел на бету: — Ты не обязан мне отвечать и говорить... — Мне нужен помощник в моём доме, — перебил его Чан. Он немного сбился, что-то обдумывая, потом добавил: — После, когда я посмотрю, на что ты способен, возможно, я доверю тебе лавку. — Тут по его лицу прошла какая-то странная судорога, он закусил губы, сжал ладони в кулаки и побледнел, но повторил твёрдо, как будто споря с самим собой: — Да! Доверю! Отпущу... Отпущу из своего дома! — Он хмуро глянул на изумлённого в очередной раз Минхо и добавил: — Если ты окажешься к ней способным — к этой работе, но пока... Пока ты будешь только в моём доме, ясно? Только у меня... со мной... у меня работать. — Так ведь у тебя же есть уже работники, не один же ты жи... — робко начал Минхо. — Один, — снова перебил его Чан и повторил, внезапно очень горько улыбнувшись: — Я всегда один, Минхо. И живу один. Два брата-альфы — пекари в столице, уехали туда два года назад. А мне как старшему отошла наша пекарня, когда.... — Он чуть смешался, но потом упрямо продолжил: — ...когда родители умерли. Отец утонул, когда выпил и полез сети ставить, всегда увлекался рыбалкой. Минхо в ужасе прижал ладонь к губам и в отчаянии посмотрел на Чана. Но тот покачал головой, не желая его слушать, и продолжил: — А папа... Он его очень любил. Через три месяца его удар хватил. И он... — Чан закусил губу, но потом заставил себя продолжить: — Он не захотел выбираться из этой тьмы. И ушёл вслед за отцом. — Прости меня, — прошептал с отчаянием Минхо. — Прости. — Ты тут ни при чём. В любом случае мне надо было пояснить по поводу того, что мой дом пуст и, кроме нас, там никого не будет. Но... — Его голос снова заломился. — ...если ты надумаешь из-за этого попробовать нарушить контракт, я это так не... — С какой стати? — удивлённо перебил его Минхо, и сам испугался своего смелого тона. Он кинул робкий взгляд на Чана и с облегчением увидел на лице этого чуднОго беты странно довольную улыбку. Тогда, чуть осмелев, он спросил: — И всё же, почему кабальник? Ты говорил, что у тебя есть работники... Чан закатил глаза и фыркнул. — Какое упрямое дитя! Работники у меня в пекарне, — нетерпеливо буркнул он. — А мне нужен помощник для се... в дом. Я привык содержать его в чистоте, но в последнее время... — Чан запнулся и кинул на Минхо досадливый взгляд. — ...мне ну... труднее это делать, — комкано закончил он и крепко сжал губы, показывая, что не намерен больше ничего объяснять. Но Минхо, растерянный от такого ответа, не сразу заметил изменившееся настроение своего нового хозяина и спросил: — Почему те люди, на рынке... Почему они так к тебе относились? — Потому что я бета, а они альфы, — с раздражением ответил Чан, — неужели ты не чувствуешь? Тебе не сказали? Кто же связывается с бетой и идёт к нему в дом? — Он остановился и в доcаде коротко выдохнул, а потом хмуро уставился на Минхо, перестав даже погонять лошадь. — Ты не знал? Может, уже не хочешь у меня работать? Только смотри! — тут же торопливо и запальчиво начал он. — Ты мой кабальник! Мой! И даже если я бета, так просто... Минхо испуганно расширил глаза, отчаянно замотал головой и даже замахал руками: — Нет, нет! Что ты! Бета — это просто прекрасно! — Почему это? — Чан сначала выдохнул с облегчением, но потом явно изумился тому, с каким пылом ответил ему омега. — Ты же не чувствуешь этот проклятый — мой — запах! — с болью ответил Минхо. Глаза Чана чуть расширились, а брови испуганно дёрнулись. Его губы дрогнули, и он нерешительно спросил: — Почему же проклятый? Ты пахнешь очень... Ты наверняка пахнешь очень приятно. Минхо с досадой посмотрел на него. — Поверь, — тихо и твёрдо сказал он, — то, что ты не чувствуешь запахи омег, — это твоё счастье. Это делает тебя хорошим человеком! И ты можешь относиться к нам как к людям, а не как к... — Минхо чуть было не выразился достаточно грубо, но остановился и досадливо нахмурился. — А вот мне всегда было жаль, что я не пахну, — негромко и с тоской сказал вдруг Чан и чуть тронул поднявшего в удивлении голову Минхо за плечо. — А по поводу отношения... Поверь, хороший человек — альфа ли, бета, — не зависит от запахов окружающих. Он никогда, ни при каких обстоятельствах не будет смотреть на омег только как на способ удовлетворить свою похоть. — Они оба чуть смутились, но потом бета твёрдо продолжил: — Всё всегда зависит от человека, Минхо. Мне жаль, что тебе, видимо, не так часто попадались хорошие люди. Но ты не переживай. Со мной у тебя не возникнет таких... — Он снова почему-то смутился и сказал тише: — ...проблем. Я обещаю. Может, тебе будет не очень легко со мной, но я буду тебя уважать, обещаю! — Я справлюсь, — уверенно ответил Минхо. — Я хороший работник, я буду усердно трудиться. Я многое умею, вот увидишь. Я сумею завоевать твоё уважение! Чан внезапно мягко и тепло улыбнулся в ответ на это горячее заявление Минхо и ласково притронулся к его волосам, оглаживая голову, а потом легко проводя по его щеке. Минхо замер под этой нежданной лаской, но Чан уже убрал руку, он пристально всматривался вдаль и погонял лошадку, явно занятый дорогой.

***

Минхо очень понравилось у Чана: дом был большим, очень чистым, очень уютным и тёплым. Везде чувствовалась добрая хозяйская рука, везде всё было справно, добротно, не без претензии на красоту. Чан показал ему его комнату — "Ну, вот, тут... Она небольшая, но думаю..." — и остановился, поймав восторженный взгляд омеги. Никогда в жизни — даже в папином доме — у Минхо не было такой чудесной комнаты: светлой, уютной, тёплой, с большой и явно удобной постелью. Чан потоптался, наблюдая, как Минхо с любопытством котёнка исследует комнату, разбирает свои пожитки, а потом сказал, что уходит в пекарню. Он приказал обустроиться и приготовить обед. — Что-нибудь на твой вкус, Минхо, продукты в погребе и на леднике. — Потом он помедлил на пороге его комнаты и, видимо, решившись, всё-таки обернулся и, хмурясь от смущения, сказал: — Там... там купальня, если хочешь. Я с утра грел воды, так что... Если тебе надо. Минхо покраснел, быстро принюхался и торопливо закивал головой, придушенно шепнув: — Да, да. Спасибо. Позже — намытый, довольный, — он приготовил свои любимые блюда, которые у него получались лучше всего: курицу с розмарином и жареный рис с овощами — и сел ждать Чана. У него урчало в животе от голода, но он не смел притронуться к еде, ожидая своего хозяина. Однако Чан задерживался. Минхо несколько раз выходил к двери встречать его, стоял у окна, изучая небольшой сад из плодовых деревьев: пара яблонь, вишня и слива, а также столь любимая Минхо черешня. Увидев под окнами грядки с травами, он быстро вышел к ним и решил сорвать к чаю свежей мяты. Минхо обожал мяту в любом виде. Мог просто взять листик и жевать его, наслаждаясь прохладным захватывающим вкусом. Он сорвал несколько листиков, вымыл их в чугунке с чистой водой из бочки во дворе и положил на расписную тарелочку на стол. День стал клониться к вечеру, на улице, за высоким забором, всё глуше были голоса горожан, а Чана всё не было. Минхо извёлся — от беспокойства и голода. Он уже сжевал три листика мяты, но живот урчал всё настойчивей. Омега затосковал и уложил свою голову на руки, глядя тусклым взглядом в окно. И не заметил, как задремал. — Кто же на кухне спит, глупенький омега? — услышал он сквозь сон глухой, тёплый и приятный, как волна сладкой патоки голос. — Эх, ты... Омежка... И его щеки коснулись чьи-то тёплые пальцы. Он тут же очнулся, понимая, что это не сон, резко поднял голову — и нырнул в пристальный взгляд горячих тёмных глаз. Минхо стал быстро тереть свои глаза, пытаясь прийти в себя после тяжкого сна на закате, самого мутного, нехорошего, от которого так трудно очнуться. Чан между тем деловито заглядывал в тяжёлые кастрюли со стряпнёй Минхо. — Курица? — спросил он принюхиваясь. — С розмарином? Интересно. Но, как по мне, резковато. Хотя тебе должно пойти. А мне пробовать надо. Минхо вскочил и сказал: — Садись, я всё подам. Чан кинул на него косой взгляд и нерешительно кивнул на бадью с чистой водой под белой тряпицей в небольшом простенке. — Ты сонный. Поди умойся и вымой руки. Перед едой. Минхо смутился, быстро кивнул, выполнил указание, а когда вернулся, увидел, что Чан уже наложил еду: ему побольше, а себе — как будто и впрямь на пробу, немного. Он ел медленно, осторожно, тщательно растирая во рту рис, сначала подышал над курицей, чтобы, видимо, почувствовать запах. Минхо чуть не умер от волнения, наблюдая за бесстрастным лицом Чана, пока тот производил все эти действия. Никогда в жизни Минхо не хотелось ничего, как того, чтобы сейчас бете понравилось то, что он приготовил. Ведь всё было сделано как всегда, а всегда и всем это блюдо в исполнении Минхо нравилось. Однако Чан рис есть не стал, а вот порцию курицы съел почти всю и после этого посмотрел на замершего перед ним омегу, приподнимая бровь. — Ты почему не ешь? — спросил он. — Ты уже обедал? Или нанюхался, пока готовил, и не хочешь? В это время живот Минхо отчаянно напомнил о своём существовании, и омега страшно покраснел от смущения. Чан нахмурился и резко спросил: — Ты ел что-нибудь? С утра — ел? — Н-нет, — проблеял Минхо, чувствуя, что опять сделал что-то не так. — Ешь немедленно! — возмутился Чан, кивая на его тарелку. — Всё холодное уже! Немедленно ешь! Почему ты не обедал? Вечер на дворе! — Но я... — Минхо уже за обе щёки уминал рис и запихивался овощной подливкой и курицей. — Я без тебя... как же... Ты же сказал, что придёшь... А сам... — Я не говорил, что приду на обед. Я сказал его приготовить! — отрезал Чан. Минхо проглотил то, что было во рту и, не выдержав, спросил: — Тебе не понравилось? Ну... это. — Он кивнул на тарелку беты, в которой с краю жались горстка риса и недоеденный кусок курицы. — Ну, нет, почему, — как будто тщательно выбирая слова, сказал Чан. — Для меня просто... Мне вообще трудно угодить, так что ты не смотри на меня. Научишься. Рис я люблю помягче, поразваристей, а такой сухой — он для меня безвкусный. У меня, понимаешь... — Он задумался, но потом решительно выдохнул и продолжил: — ...у меня проблемы со вкусом. Мне мало что нравится, так как большинство продуктов для меня имеют очень слабо выраженный вкус. Исключение составляет хлеб и... — Он вдруг смутился, кинул странный взгляд на Минхо и скороговоркой сказал: — ...кое-какие цветы и фрукты. Вот их оттенки я чувствую очень тонко. Ну, и вино. — Он нахмурился и сказал почему-то сердито: — Но вина мне нельзя ни в коем случае. Вообще. Я дурею от него, становлюсь как будто не собой, понимаешь? Поэтому его мне ни в коем случае не давай пить. Минхо, слушавший его с открытым ртом, закивал головой и торопливо откликнулся: — Вино — вообще гадость, так что это правильно. — Ничего тут нет правильного, — сердито покачал головой Чан. — Я и так обделён многим, а тут ещё и это. — Ты просто скажи мне, как ты любишь, — с готовностью заговорил Минхо. — И я сделаю всё, как ты скажешь, любое требование исполню для тебя, чтобы тебе понравилось, чтобы ты был доволен мной! Чан внезапно покраснел и прошипел сквозь зубы: — Ты как скажешь... Я... Ладно, я скажу, завтра. Минхо удивлённо поднял брови: он не понял, что сказал не так, но решил не выяснять. Быстро с жадностью он доел свою порцию, уже не обращая внимания на пристальный взгляд Чана и его молчание. Между делом он рассказал Чану о том, что прошлые хозяева требовали, чтобы вся пища была очень острой, пряной, а сам Минхо такое не очень любит, ему больше по душе что-то с мягким вкусом, а лучше — с чем-то свежим, как мята. Или вот он любит чай с чабрецом. Или запах луговых трав... на этом месте Минхо даже оторвался от пережёвывания риса — порции Чана, которую бета молча переложил ему в тарелку под его благодарным взглядом. — Травы... — Минхо вдруг почувствовал на своём лице ветер огромного поля, несущий этот аромат — только что скошенного луга. — Мы с папой как-то на покос носили альфам еду, пытались так зарабатывать. И там так пахло! Это лучший запах на свете, ты как считаешь? Спросил и замер, только сейчас осознавая, что Чан всё это время молчал. Минхо беспомощно забарахтался в своем сознании, мучительно пытаясь понять, отчего это его так понесло на разговоры? Он сроду не был болтливым, он вообще редко что говорил, а тут... И что теперь будет думать о нём Чан? Боже ж, как неудобно вышло... Он поднял на бету глаза — и почувствовал, что тонет. Это были не глаза — омуты, тёмные, манящие глубиной, страшные и такие притягательные. Они обещали покой, они обещали тепло и вечность. Минхо чуть не подавился, а Чан тут же прикрыл глаза и чуть принуждённо улыбнулся: — Да, мне тоже нравятся цветы и травы. И чай я люблю с мятой. Минхо тут же отчаянно закивал и указал рукой на мяту на столе, но Чан задумчиво смотрел в окно и на жест не обратил внимания. Он продолжил, как будто говорил сам с собой: — Мой брат... Его зовут Джисон, он великолепный кондитер. Он пахнет мятой. Безумно приятно. — Откуда ты знаешь? — улыбнулся несмело Минхо, глядя на внезапно как будто окаменевшие плечи беты. — Он сам тебе сказал? Или кто-то? Чан кинул на него острый взгляд и кивнул: — Да... сам сказал. Но я же просто вот эту мяту, — он кивнул в свою очередь на листики на столе, — чувствую, так что могу себе представить. — Мята тоже мой любимый запах, — искренне улыбнувшись, поделился Минхо и тут же утих, напуганный мгновенно вспыхнувшим в глазах беты огнём гнева. Однако Чан быстро опустил глаза и чуть дёрнул губами в улыбку: — Пора спать, омега. Посуду вымоешь и окати кипятком. Чтобы всё было чисто. — Да, хозяин, — мягко улыбнулся Минхо. Он не совсем понимал свои чувства, но хорошо осознавал, что на многое готов, чтобы его не выгнали из этого чудесного дома — от этого странного, пугающего, но такого милого порой хозяина.

***

Милым, однако, Чана он считал недолго. Минхо был действительно очень старательным и ответственным работником. И если бы дело ограничилось обычной готовкой и уборкой, всё было бы просто волшебно, но... Но уже к концу первой недели Минхо понял, почему все работники бежали из дома Чана. Он был не просто требователен — он придирался. Причём делал это не потому, что хотел обидеть или унизить. Нет. Он чётко давал указания — по большей части вполне выполнимые — и не допускал от них отступления. Если он сказал оттереть до блеска — подносы должны были блестеть в прямом смысле этого слова. Если он сказал: ни одной пылинки — значит, будет вечером трогать всё пальцем и проверять на наличие этих самых пылинок. Если он сказал — в кашу пшена и риса пополам и солить полщепотки, то солоноватое (а Минхо просто в это время тесто для оладьев мешал, одной рукой соль бросал — и отвлёкся, взял больше, ну и...) — сморщится и демонстративно отставит тарелку в сторону и уйдёт в свою часть дома, даже не глянув на Минхо, чьи щёки тут же запылают от досады, а глаза увлажнятся. И вот то, что делает это он молча, ни словом, ни звуком не попрекнув своего нерадивого кабальника, — это угнетало Минхо больше всего. Привыкший к тому, что на него орут, что ему швыряют самое обидное и больное в лицо, он никак не мог привыкнуть к тому, что здесь о том, что что-то не так (а постоянно что-то было не так!), ему приходилось догадываться. Обижаться на Чана было глупо: он обо всём предупредил. Говорил ведь, что будет трудно — было трудно. Не то чтобы Минхо привык к похвалам и теперь страдал от того, что его не хвалили. Просто раньше он хотел нравиться единственному человеку — своему папе. А папа всегда был очень щедр на похвалу: он обожал Минхо, его стряпню в те моменты, когда омега был дома. Минхо умудрялся из всего того почти ничего, что у них было, готовить вкусно, так что по папиному лицу разливалось довольство и блаженство, он нежно оглаживал щёку Минхо тёплыми пальцами и говорил со счастливой улыбкой: — Я самый счастливый человек на свете, Хо-я, потому что у меня есть ты. Такой красивый, такой сильный и такой талантливый! Самый лучший на свете сын! Это счастье! В той жизни я точно спас Родину, вот точно тебе говорю! Минхо смеялся, а в его сердце — измученном постоянными неудачами и бедами — разливалось трепетное тепло и надежда на то, что, может, папа и прав, и не всё для него, такого несчастного и убогого, потеряно. Чан стал вторым в его жизни человеком, которому Минхо вдруг страстно захотелось понравиться. Ну, то есть не как омеге — от мысли об этом Минхо передёрнуло — нет, конечно! Своими способностями! Возможностями и талантами! Папа же говорил, что они есть! А Чан так выручил его там, на рынке, он был таким... Минхо же расхвастался тогда, что он такой прекрасный работник, а сам столько времени не может ни в чём угодить своему хозяину. И на подносе с краю осталось пятно, хотя у Минхо три дня руки болели — так старательно он оттирал их. А ведь они и так были чистыми! Вот честное слово! Как и всё вообще в доме беты! Дом был в идеальном состоянии, но Чан неизменно находил в нём какое-то крышесломное задание для бедняги Минхо. И это задание занимало всё время омеги — чтобы вечером он мог поймать холодный взгляд и тяжёлый вздох беты и понять: опять что-то не так. Потом пойти к себе в комнату, без сил свалиться на постель, порыдать и заснуть мёртвым сном — без сновидений, но с запахом. Да... Это было странно, но по ночам Минхо с некоторых пор стал сниться запах: скошенный луг и трава, мокрая от вечерней росы. Этот запах дарил счастье. Этот запах утешал и обещал свободу и радость. Этот запах давал силы встать на следующее утро, приготовить завтрак себе и неразговорчивому с утра Чану, поймать его тяжёлый вздох, сжать зубы и двигаться дальше. Он сумеет. Он сможет его покорить, этого бету. Он должен. Потому что он не хочет уходить! Он хочет отработать свой контракт — и чтобы его позвали снова! Вот, что понял Минхо уже к середине месяца. Но сначала он ужасно переживал, ночами даже плакал в чудесную мягкую подушку, которую ему на второй неделе их знакомства притащил Чан откуда-то и отдал со словами: "В твоей комнате старая, её выброси, вот эту возьми". А Минхо чуть не заревел от этого: хозяин был с ним так добр, так заботился о нём! Он дал отличное шерстяное одеяло, кормил свежайшими продуктами, сам выбирал для их погреба лучшее молоко на рынке, чудесный зернистый творог и жирную густую сметану. И Минхо был уверен, что делал он это только потому, что во время одного из их ужинов омега заикнулся о том, что обожает молоко и всё, что из него делают. Причём сам Чан это не очень-то ел, потому что сразу сказал, что может пить только ряженку, чей яркий вкус может почувствовать. Да, иногда он к блинам просил кислое молоко, если оно было удачным. Хотя Минхо горько подозревал, что он делал это, когда испечённые Минхо блины были уж очень невкусными. А ведь самому омеге они всегда очень нравились, он вообще не понимал, чем можно испортить блины. Но Чан-то ведь был мастером мучного дела, так что... видимо, да, можно было. К концу месяца Чан принёс Минхо несколько больших кусков отличной ткани и приказал пошить штанов и рубашек себе. Омега помнил, что у них в контракте что-то такое было, но тогда бета говорил, что это будет вроде как для работы в пекарне. Однако пока о ней и речи между ними не было: Чан не выпускал Минхо из дома ни на шаг, всегда только сам ходил за продуктами, всё необходимое тоже приносил только сам. Так что Минхо, чуть подумав, пожал плечами и сшил за несколько вечеров несколько штук разной одежды. Приказано было — он сделал. И начал их носить — с удовольствием окидывая себя в зеркало, когда проходил мимо: ткани были красивыми и рубашки очень красили омегу, а штаны подчёркивали его тонкую талию и длинные сильные ноги. Он себе очень нравился в новых нарядах. Чан же, увидев его в новом впервые, подошёл, чтобы придирчиво осмотреть, заставил повернуться, что безумно смутило омегу, но Чан и бровью не повёл, несколько раз повернул Минхо в своих руках, скрутил торчащую у ворота ниточку и, довольно цокнув, сказал: — Пошито отлично. Молодец, ткань потратил с умом. Минхо смутился ещё больше — особенно от того, как сильно и счастливо забилось его сердце под крепкой рукой Чана, которая продолжала придерживать его, пока глаза беты по-прежнему охватывали его фигуру. Он тихо пробормотал "Спасибо, Чан" — и, осторожно вывернувшись из его рук, быстро ушёл к себе — унимать свою пылающую от счастья душу. Его похвалили. Наконец-то он сделал хоть что-то, что понравилось его бете. Эээ... Его хозяину. Эээ... Чану понравилось, успокойся, глупый омега, к чему всё это... Веди себя достойно!