Сиреневый закат над скошенным лугом (18+)

— Ты спятил? — Минхо с возмущением попытался оттолкнуть мужа. — Полный дом народу! Чан не отвечал: он был занят тем, что исследовал жадными руками аппетитно округлившееся после родов тело омеги. Альфа весь день пытался поймать мужа и зажать его покрепче где-то, потому что был в предгоне, но Минхо ловко уворачивался и сердито шипел, чтобы Чан держал себя в руках, а руки подальше от него. И вот теперь, наконец-то, он наивно согласился помочь Чану на сеновале связать пару охапок для коней Хванов — и, естественно, уже через пару минут оказался на этом самом сене под утробно урчащим альфой, заваленный в тёмном углу, пытающийся отбиваться и рассерженный до невозможности. Да, Чан понимал, что у них гости, что вся семья в сборе по случаю полугода их малышей, что вокруг снуют и суетятся люди, но ждать больше не мог: он восемь месяцев не имел своего мужа по полной, даже голым его не видел. Конечно, Минхо иногда уделял ему немного времени и своим чудесным ротиком не только улыбался, а руками не только нежно обнимал, но в основном подставлялся и разрешал Чану действовать самостоятельно, а сам был полусонным от усталости. И Чан терпеливо всё это сносил, понимал и уважал омегу и его сложности, уединялся в купальне, в дальней комнате ночью и делал для себя всё сам, когда не хотел тревожить Минхо. Но больше терпеть он не мог. Тем более, что Гохён ещё пару недель назад, осмотрев, как обычно, малышей и Минхо, сердито спросил у него, почему он не трахает своего омегу, и напомнил, что если он не будет получать Минхо, доводя его до конца, у него снова начнутся сложности с запахом. Да и у омеги должно восстанавливаться всё внутри, а это невозможно без участия Чана. Вот только Минхо, кажется, не горел желанием отдаваться мужу. И в последнее время, как только Чан стал проявлять настойчивость, омега начал явно избегать его: старался заснуть в комнате у малышей, возился на кухне, непонятно зачем выполняя то, что можно было отложить на завтра, затеивал странные и несрочные "срочные уборки" — в общем, Чан начинал тихо звереть, а Минхо только отчаянно выдирался, когда он пытался его раздеть или зажать посерьёзней, и что-то лепетал в своё оправдание, умоляюще сверкал слезами в глазах — и сбегал. Вот и сейчас, как только омега понял, что Чан вполне серьёзно настроен, начал, жалобно попискивая, рваться из рук мужа, уворачиваться от его настырных губ, уговаривая дрожащим голосом прислушаться к голосу разума. То, что говорил голос разума, Чана не устраивало. Он настойчиво отводил от своих плеч отталкивающие его руки, прижимал их к тюку сена, на котором собирался разложить своего омегу и поиметь его по полной. Альфа вылизывал шею мужа, кусал дрожащие губы, не слушая его жалостливый шёпот. — Чан... — Голос Минхо уже не был злым — он умолял. — Не надо... Ну, не сейчас... прошу... Хороший мой... Пожаахахааа.... Ча-а-ан.... Чан смог, вопреки сопротивлению маленького упрямца, стянуть с него курточку и распахнуть наполовину нижнюю рубаху, в полу которой Минхо вцепился мёртвой хваткой, тянул её вниз и не давал сорвать её с желанного тела. Альфа окинул горящим взглядом то, что смог открыть, — и жадно припал к груди своего омеги. Минхо вскрикнул — громко, несдержанно — и стал отталкивать сильней: — Нет! Нет! с ума... сошёл?! Там же... ахх... Его выгнуло дугой под Чаном — и он застонал высоко и протяжно, чувствуя, как ласкает его муж, как высасывает из него сладкую нежность, доставляя нестерпимое удовольствие. Его пальцы заскользили по голым плечам Чана — уже не пытаясь толкнуть, а в попытке найти опору, а потом он дёрнулся несколько раз и с глухим стоном кончил. Как и раньше, грудь у него была особо чувствительна. Чан отстранился, глядя на опалённое страстью лицо Минхо с опущенными ресницами, под которыми поблёскивали слёзы. Он облизался, с наслаждением забрав оставшуюся на губах сладость, и хищно склонился над разморенным омегой. — Что с тобой? — хрипло спросил он, точно зная, что сейчас Минхо ответит на любой вопрос: после горячки первого финала он становился разговорчивым и открытым. Возможно, именно этой откровенности он и избегал всё это время. — Ты больше не хочешь меня? Почему бегаешь? Что я сделал не так? — Ты разлюбишь меня, — срывающимся голосом ответил омега. — Увидишь... и разлюбишь... Не надо, Чан... — Увижу что? — нахмурился Чан. — Его... — Минхо закрыл лицо руками, по его вискам потекли слёзы. — Шрам... — О, звёзды! — изумлённо выдохнул Чан. — Ты... так из-за этого? — Он ужасен, — захлёбываясь в сдерживаемых рыданиях ответил Минхо. Шрам... Малыши — омежка Уён и альфочка Сан — дались Минхо нелегко. Гохёну пришлось вынимать их через разрез на животе. И это чуть не сделало Чана вдовцом. Только мастерство Гохёна, его ум и то, что он, предчувствуя, что такой исход возможен, подготовился, спасло Чану его омегу, за что теперь Чан разве что не поклонялся своему свёкру. Но... Давайте по порядку?

***

Не раз после Минхо с трепетом вспоминал, как стоял с кольцом на руке и тревожно пытался понять: что ему делать и как ответить на ту ужасную ложь Чана, которой тот его окружил, чтобы добиться его согласия — выбором этого самого кольца. И когда он потерянно задал себе вопрос: "И что мне делать?" — он впервые почувствовал там, в животе, что-то невообразимо прекрасное. Нет, толкаться детишки стали позже, но именно тогда они как будто обняли его и — потянулись к руке Чана, которая лежала на животе омеги. Минхо почувствовал это. Он понял, что не может, не должен сейчас отталкивать своего альфу. Всё, что сделал Чан, — ради него, ради Минхо. Он понял, что всё это время смущало его в доме Хесона — то есть Сынмина, конечно, Минхо сразу понял тогда, кем были эти милые "соседи", что так здорово помогли его альфе заманить в ловушку своего строптивого и гордого омежку. В этом доме всегда витал дух того, старого дома, где он был так счастлив с Чаном в первый раз. Мелочи, какие-то предметы, сам дух дома — он пришёл в этот новый дом вместе с Чаном. Поэтому так и тянуло сюда Минхо. Поэтому так страстно и выбирал он для этого дома мебель. Поэтому так спокойно мог заснуть здесь — беременный, тревожный везде в остальное время. Его альфа был всё это время рядом. Прятался. Страстно смотрел на него тайком. Мечтал схватить, утащить и терзать, пока не утомится и не признает! Но держался, терпел и тихо и споро готовил для них этот дом. Вместе с Сынмином и Чанбином — но основное брал всегда на себя. И дом постепенно перенимал его дух, его силу, его любовь к Минхо. И неосознанно Минхо принимал эту любовь, чувствовал её. Запаха Чана не чувствовал — а любовь вполне. Когда он спросил, как так получилось с запахом, Чан сначала надумал отвлекать его всякими приставаниями, и первые пару раз это даже сработало, но стоило только всерьёз пригрозить уходить спать в другую комнату, как альфа, преданно глядя ему в глаза, сдал Гохёна. Именно лекарь подмешивал в утренние целебные отвары настойку травы-глушилки, которая отбила ему на время нюх — чтобы он не учуял запах своего альфы раньше времени. Конечно, у него из-за беременности и так с нюхом было не очень, но глушилка уничтожила его почти полностью. Причём он восстановился уже через день — как только Минхо перестал её принимать. Минхо не поленился сходить в дом беты, чтобы заглянуть в его виновато-озорные глаза и цокнуть, качая головой: — Эх, вы, отец, отец. От кого и мог ожидать — но точно не от вас! Но Гохён лишь подмигнул и сказал: — Но ведь здорово получилось? Сплошные страсти! Ну же, Минхо не будь занудой. Я бета — так меня и то захватило. Минхо закатил глаза и снова покачал головой. Общение с Дохо — тесное и отнюдь не ограничивающееся дружественным — сделало из беты хулиганистого мальчишку, они иногда так вдохновенно ссорились, так игрались друг с другом, так бегали по саду друг за другом, поливая один другого из вёдер холодной водой, что Минхо и Чан, глядя на них из-за соседского забора, только всплёскивали руками. Дети! Чистые дети! Сынмина и Чанбина Минхо простил сразу. Просто не мог сердиться на тех, кто делал его счастливым всё это время. Они с Дохо и Сынмином выставили чуть обалдевших от наглости двух альф и одного бету в дом Гохёна и устроили на два дня себе омежник. И в общем-то Гохён и Чанбин приняли это со смирением, приличествующим взрослым людям, а вот Чан потом так ревниво вытрахивал Минхо в каждой комнате их дома, что Дохо через день пришёл к ним, чтобы попросить быть тише, так как, ну... вы же понимаете... Они с Гохёном не в том возрасте, чтобы за молодёжью угнаться... то есть Гохён пробует, а Дохо вообще не вывозит... Поэтому... — Па-а-а-ап, — протянул алый от смущения Минхо, кидая бешеный взгляд на гордо задравшего нос Чана. — Прости-и-и... Клянусь, мы... — Не стоит обманывать родителей, Лино, — ухмыльнулся тут же Чан. — Простите, Дохо-ши, я вам как глава семьи не могу ничего обещать, пока у вашего сына беременная горячка. Минхо снова пискнул и яростно стал тыкать кулаками Чана в бок. Но тот только скалил зубы и терпеливо сносил побои. И Дохо покачал головой и, счастливо улыбаясь, пошёл к себе, чтобы убедить своего мужа не гнаться за молодёжью. Судя по тому, что стоны этой ночью в этих двух домах стоили друг друга, — напрасно. И всё было прекрасно. И сыграли две прекрасные свадьбы. Сначала быстро поженили Минхо и Чана — чтобы под свадебным нарядом ещё можно было скрыть округлившуюся фигурку омеги. Папа, как и обещал, сшил Минхо великолепный наряд. Его алая рубаха была украшена золотым шитьём, а в ушах блестели чудесные серьги с топазами — самыми настоящими, подарок от них с Гохёном. На свадьбу приехали Хваны. И Минхо дико заверещал от радости, увидев их большую повозку, посреди которой на горе пышного сена восседал Феликс, придерживая своё довольно аккуратное, но уже явно большое пузико, а на козлах широко улыбался Хёнджин. Ли так подскочил на месте, что они оба с Феликсом чуть не разродились: Минхо от восторга, Ликс от неожиданности. Они долго обнимались. Они плакали и смеялись. И теперь в доме Гохёна мрачно пили уже трое альф и один бета, а омежник с участием Феликса длился три дня и четыре ночи. И они могли бы и дальше, потому что тем для разговоров было говорить — не переговорить, но Чан пришёл и потребовал отдать ему Минхо, потому что пора было в храм. Клятвы... Те самые, что шепчут под свадебным покрывалом друг другу новые супруги — неслышно ни для кого, самое сокровенное, что они должны пообещать друг другу... — Я никогда больше не оставлю тебя, — прошептал он Чану. — Я никогда больше не усомнюсь в тебе, — ответил тот ему. — Я люблю тебя, — сказали они вместе и ... нежнее того поцелуя ничего не было в жизни Минхо. Ну... разве что пяточки Уёна и румяная попка Сана. Но это было позже. Уже после свадьбы Сынмина и Чанбина, которую те сыграли в Казунце. Тогда Минхо снова побывал в "том" доме. И несмотря на то, что он был уже полтора месяца как замужем, Сынмин всё равно выбрал именно его своим звёздным поручителем. И за две секунды определился с кольцом: чудесный чёрный и глубокий, как глаза Чанбина, агат сразу приковал его взгляд, и он сразу протянул к нему руку. И Минхо не смог сдержать слёз, когда увидел, с каким облегчением и счастьем узнал о его выборе Чанбин, тут же протягивая свою руку с таким же кольцом. — Ты сомневался во мне? — удивился Сынмин. — Я в себе сомневался: нашёл ли я то кольцо, которое ты признаешь своим, — выкрутился опытный Чанбин, и Чан, Нини и Джисон, которые были в комнате в это время, беззвучно похлопали ему, убедившись, что Сынмин, расплывшийся в довольной улыбке, отвернулся, рассматривая на солнце свой агат. Минхо, увидев это, цокнул и закатил глаза. Дети малые. Честное слово. Свадьба была пышнее и ярче, чем у Минхо и Чана, которые ограничились милым домашним торжеством, учитывая положение жениха. Но для Чанбина братья скинулись всерьёз — и клан пекарей Бан отметил слияние с семьёй Ким серьёзно и со всем приличествующим блеском. Только Феликса и Хёнджина на ней не было. Потому что накануне Феликс благополучно (не без помощи Гохёна) разродился чудеснейшим альфочкой, которого нарекли Сонхва. Так что омега, конечно, остался дома, а Хёнджин, как ни уговаривал его Феликс пойти хоть посмотреть, что там и как празднует семейство Бан, отказался с возмущением. Он нарезал круги вокруг мужа. Он постоянно проверял люльку и сухость малыша. Он пытался всё время кутать Феликса и кутал малыша. Он готовил каши и сыту Феликсу и молочную смесь малышу. В общем, через неделю Ликс стал умолять Нини как-то обезвредить, отвлечь отца, который просто с ума сходил от беспокойства и необходимости обихаживать своего омегу и новорождённого сына. И потом Феликс шёпотом жаловался пришедшему его навестить Минхо, что Хёнджин его ночами ещё и вылизывает всего, пользуясь тем, что он слаб и не может надавать мужу по сусалам, чтобы не бесил и успокоился уже. Минхо улыбался и думал, что он, наверно, будет не против, если Чан будет так себя вести: из уст Феликса это звучало смешно и мило. К этому времени он уже знал, что беременен двумя. Когда на очередном осмотре Гохён, осторожно ощупав живот Минхо, сказал ему об этом, он испугался. Нет, сначала, конечно, очень обрадовался, восторженно сообщил об этом ошалевшему от счастья Чану, а потом начал сомневаться. И вечером уже рыдал в руках растерянного супруга по поводу того, что он боится: они могут не справиться, он может не смочь родить, он не сможет выносить до конца... Чан нахмурился, обнял его и тихо спросил: — Ты в нас сомневаешься? Минхо... Я постараюсь быть лучшим отцом нашим детям! Моя пекарня встаёт на ноги, сейчас я, может, не так много уделяю тебе времени, как мог бы и должен был бы... Но... — Я не в тебе сомневаюсь! Ты лучший! — в отчаянии крикнул Минхо, хватая его за рубашку на груди. — Я в себе! Один... Я боялся, что не смогу быть достойным папой и для одного-то, а тут двое! Как я смогу! Это же всего лишь — я?! Чан тяжело вздохнул и утянул его к себе на колени. — Это целый ты! — сказал он. — Самый лучший, самый добрый, самый сильный и смелый омежка! Ты со столькими трудностями справился! Столько преодолел! — Я люблю их! — шмыгнул носом Минхо. — Больше жизни люблю! Но что будет, если они узнают, что я вначале... Что хотел... Представляешь, я бы убил... двоих!... — И он снова зарыдал. — Ты будешь лучшим папочкой на свете, мой котёнок, малыш мой, сирень моя ясная, — шептал, покачивая его в руках, Чан. — Все ошибаются. Все сомневаются. Но ты всё преодолел. И нашим детям необязательно знать, в чём сомневались их родители. Они тоже чудо, мы ничего им не скажем. Мы будем любить их так сильно, что они никогда и не подумают, что когда бы то ни было могло быть иначе... И он загладил, зацеловал, заласкал омегу — нежно, осторожно, едва касаясь и лелея, — так что Минхо успокоился и мирно уснул. И решил больше не думать ни о чём страшном и мутном: пусть прошлое останется в прошлом. Однако будущее напугало совсем скоро. Гохён всё тревожнее был от осмотра к осмотру, он о чём-то переговорил с Чаном — и тот вытребовал из столицы Джисона и Нини, поручил им свою недавно отстроенную и только набирающую силу пекарню и лавку при ней — и неотступно, сменяясь с Дохо, засел с Минхо дома. Он уложил омегу в постель и не разрешал вставать вообще последние две недели. Сам носил ему еду. На руках почти носил в купальню — каждый день, два раза для расслабляющих процедур и строго с определёнными отварами, которые постоянно варил то на своей, то на их кухне Дохо. Так что это были достаточно сложные и в то же время блаженные две недели, когда Минхо впервые в жизни почувствовал себя семейным божеством, на которого все едва ли не молились и исполняли любую его прихоть. Платить за это царствование, правда, пришлось жестоко. Боль была невероятной. Она пришла среди ночи, и Минхо хорошо запомнил только первый свой испуг — когда проснулся от того, что лежит в луже — а Гохён предупредил его, что именно так всё и начнётся. А потом всё слилось в нестерпимую вечность из постоянных провалов в боль и забытье по очереди. В какой-то момент он увидел над собой безумно несчастные глаза Чана, который пробрался, как ему потом рассказали, в его комнату, напуганный до смерти его криками, вцепился в его руку и прыгающими губами сказал мокрому от волнения и тревоги Гохёну, что пришёл умереть рядом с Минхо, если что-то случится. Гохён вырубил его ударом в челюсть, быстро открыл дверь и крикнул обомлевшим от ужаса Джисону и Чанбину: — Убрать этого придурка отсюда! Живо! Да живо же, остолопы! Именно поэтому в дикие и жуткие воспоминания Минхо о том, что было, иногда вплетается яростное рычание и дикий вой его альфы — рвущегося к нему и выдирающегося из рук своих братьев, которые силой поили его успокаивающим отваром, а потом, скулящего, полумёртвого и полусонного, пытались успокоить словами и уверениями. Это не помогало ему. Но позволило продержаться им. С Дохо, который рвался к сыну и умолял, на коленях умолял Гохёна позволить ему помочь, на что получил твёрдый отказ, потому что Гохён понимал, что всё может закончиться огромной трагедией, — так вот с ним сидел Феликс. Сынмин остался в пекарне, проиграв Чанбину в гляделки (так они выясняли, кто поедет на роды Минхо). Хёнджин также остался в Казунце присматривать за Сонхва, Сынмином и лавкой. В общем, это была самая страшная ночь в жизни каждого в этой семье. И Минхо не пережил бы её, если бы Гохён хоть немного затянул с принятием решения о разрезе. Он не сказал об этом ни рвущемуся с поводка Чану, ни полумёртвому от слёз Дохо. Он принял это решением сам — и, наверно, ошибись он, жить бы не стал точно. Но, глядя на белое лицо еле стонущего Минхо, который не мог разродиться из-за слабости и так уже порванных родовых путей, он решил, что надо идти до конца и умереть своему сыну он не даст. В том, что он спасёт внуков Дохо, он и не сомневался, но делать выбор в их пользу и жертвовать омегой не решился. И спас всех троих. Он не выходил из спальни Минхо почти три дня. Отдал спасённых малышей Феликсу и Дохо, которые со слезами обиходили их, а сам ухаживал за бессознательным Минхо. А к вечеру на третий день вышел с потухшими глазами к сидевшему всё это время у двери Чану и сказал: — Иди. Больше я ничего не смогу сделать... Наверно, вам надо попрощаться. Чан даже не заплакал, не завыл. Он не посмотрел на застывших в ужасе братьев. Он вошёл и тихо притворил за собой дверь. Минхо лежал бледный и прекрасный, как Снежный божок. Гохён умыл его и переодел после родов. Рядом с ним было несколько грелок, а окно были приоткрыто, несмотря на зиму. В окно уже светила ясная зимняя луна, в комнате царил полумрак. И только постель Минхо резко выхватывалась светом нескольких свечей. Они мягко озаряли мертвенно-бледное лицо омеги, делали его каким-то ненастоящим. Как будто нарисованным. — Минхо... — Чан сел рядом, а потом тихо прилёг, укрывая собой плечо и руку омеги. — Минхо, слышишь? Ты обещал мне... Ты мне клялся, что не оставишь меня. Я тебе верю, Минхо. Я тебе по-прежнему верю. Я обещал, что никогда не усомнюсь в тебе, мой омега. И знаю, что ты не бросишь меня. Что не сбежишь снова. Скажи, что это так. — Он приподнялся над Минхо, опираясь на руки и с болезненной внимательностью стал рассматривать прекрасное лицо своего омеги. — Минхо, слышишь? Вернись. Вернись ко мне — и не смей никуда уходить. Он склонился к губам своего омеги. Они были прохладными, но не мёртвыми: Чан уловил на своих губах лёгкое дыхание. Он стал целовать мужа. Легко прикасаясь к щекам, к носу, к вискам, Чан закрыл глаза и взмолился... Он молил Минхо вернуться, умолял о прощении за всё и обещал всё на свете. А потом просто обнял за плечи и как-то само по себе получилось, что вжал в свою шею, расслабился и отпустил своего альфу — как он думал, попрощаться с омегой. И вдруг почувствовал, как гулко начало в груди Минхо биться сердце. Вдохнув несколько раз ртом, Минхо зашевелил тонкими ноздрями — и нежно, тонко и слабо простонал: — Чан... Чани... Чан... Последнее, что помнил Чан, — это как он закричал имя Гохёна. И тьма накрыла его.

***

И вот теперь это чудо природы, которое за малым не отправилось на жатву Богу Смерти, плачет из-за того, что у него есть шрам — благословенный шрам, который дал им любимых деток — и боится, что Чан, который все это пережил, может разлюбить своего омегу из-за него. Да кочерыж вашу в душу! Разве Чан не видел этот шрам? Да он столько раз дожидался, когда заснёт Минхо, внаглую задирал его рубаху — а муж в последнее время одевался в постель, как на улицу, ещё и в штаны, и теперь-то понятно почему — так Чан приспускал штаны и нежно целовал животик Минхо с белыми следами, которые появились после родов, и этот самый шрам — аккуратный, широкой полосой перехватывающий живот, болезненно-розоватый. Такой плотный, такой чувствительный, что Минхо во сне постанывал и хихикал, когда Чан начинал лизать его, не в силах удержать своего альфу. А тот таким образом хотел отблагодарить омегу за то счастье, которое Чан испытывал, когда носился вечерами с детьми, за то переполнившее его невероятно сильное ощущение вселенской радости, когда кроха Уён улыбнулся ему впервые, когда Сан схватил его палец и сжал крохотулечками-пальчиками. Разве может не любить этот животик Чан? Да он не просто любит. Он хочет изнежить, зацеловать, закусать этот животик. И сейчас он это докажет своему глупышу. Чан склонился к уху ревущего омеги и сказал: — Я хочу тебя раздеть, омега, и ты мне сейчас это позволишь. — Нет, — дико вскинувшись, крикнул Минхо. — Не надо! Нет! — Закрой глазки, — мягко приказал Чан ему, стягивая с себя узкий чёрный пояс. — Нет, нет, — испуганно зашептал Минхо, косясь на этот пояс, — я не хочу, я ... отпусти меня... — Нет, — твёрдо ответил Чан. — Закрой глазки, омега. Ты веришь мне? — Минхо беспомощно заморгал. И Чан повторил, чуть хмурясь: — Ты мне веришь? — Верю, — едва слышно прошептал омега. — Я хочу сделать кое-что. И ты дашь мне это сделать, не станешь противиться. Потому что веришь мне, любовь моя. Да? Минхо прикрыл глаза и кивнул. Поняв, что будет делать Чан, — а они уже как-то "играли" подобным образом в его беременную горячку и Минхо тогда кончил так, как не кончал никогда, — он закрыл глаза и протянул Чану сведённые подрагивающие руки. Чан не стал связывать — только накинул на них петлю и даже не затягивал, но строго сказал: — Твои руки связаны. И ты не посмеешь ими дёргать. Ясно? — Да, — снова тихо шепнул Минхо. — Ляг на спину, котёнок. Руки наверх. И расслабься. Он раздевал своего омегу медленно, продираясь сквозь его мучительное " Не надо... прошу... Не надо" — пока не доводил до чистых и нежных стонов, зализывая и выцеловывая то, что открывалось. Когда он дошёл до животика, Минхо открыл глаза и умоляюще залепетал: — Прошу, нет, нет, нет, ты просто не знаешь, там такое... — Ты и впрямь думаешь, что я его никогда не видел? — не сводя с него глаз и медленно снимая с него рубашку, а потом снова "связывая" руки спросил Чан. Минхо растерянно открыл рот и замер, когда Чан опустил глаза и с нежным стоном опустился горячим ртом на полосу. Он лизал, целовал, чуть засасывал, а Минхо извивался под ним, страстно выстанывая имя Чана и постепенно теряя себя. Он давно отбросил ремень и сейчас, как всегда и любил, вплёл пальцы в волосы альфы и не давал оторваться от своей кожи. Но у Чана были другие планы. Он внезапно отпрянул от омеги и лёг рядом на спину, быстро стягивая с себя штаны и со стоном освобождая давно вставшее и уже мучительно ноющее достоинство. Минхо приподнялся на руках и растерянно на него посмотрел, а Чан притянул его к себе на грудь и шепнул на ушко: — Сними с себя всё остальное и забирайся... Ты ведь сделаешь это для своего альфы... Мой милый, мой сладкий... Я измучен, я так хочу тебя... Прошу... Быстрее... И Минхо послушно стянул с себя штаны и робко, прикрывая живот, уселся на бёдра. Чан с восхищением осматривал и жадно ощупывал формы мужа. — Какой же ты у меня, — шептал он. — Я с ума схожу от тебя. — Он положил руки на грудь омеги, чуть набухшую, хотя Минхо уже почти не кормил, и мягко сжал ладони, а потом повёл по бокам на бёдра и сжал ладонями чудесно мокрые половинки. Заглянув в глаза Минхо, он приподнял его и шепнул: — Хочу тебя, омега. Так хочу... Возьми своего альфу. И Минхо послушался. Сначала неуверенно, с гримасой робости и боли, но потом, распробовав, со стонами, выгнутой спиной, думать забыв о животе и шраме, бесстыдно подставляя их под горячие ладони стонущего от удовольствия Чана — Минхо наслаждался своим альфой. Он склонялся, чтобы поцеловать, когда хотел. Он лизал плечи и кусал пальцы, которые Чан всё норовил сунуть ему в рот. Когда устал, он просто оперся на руки и позволил Чану вбиваться в него самому снизу вверх — и снова стонал, уткнувшись в шею своего альфы. Почувствовав, что уже скоро, Чан перевернул их и заглянул в глаза омеге — плывущие и полные страсти. — Я помечу тебя сейчас, омега. Ты только мой. Я заслужил тебя. И Минхо прикрыл глаза и откинул голову, подставляя шею, — покорно и так призывно, что Чан чуть не кончил от этой картины. Но сначала он довёл омегу своей рукой, а на пике финала впился в его шею, наполняя собой везде, где мог наполнить. И Минхо вцепился в его плечи и застонал: — Да, альфа... Мой альфа.. Я твой, альфа... Я только твой... Метку мало кто ставил. Она означала, что люди готовы были поклясться перед звёздами, что предназначены друг другу и не расстанутся никогда. Она оставляла след не только на коже, она делала альфу и омегу зависимыми друг от друга, связывала навсегда их души. И людей пугало именно это — слово "навсегда". Оно не оставляло выбора. Оно не давало больше возможностей. Оно отталкивало. Поэтому меченых было мало. Ведь ставили метку только от большой и безнадёжно-вечной любви. Ставили вот такие вот сумасшедшие, не умеющие жить друг без друга счастливо, как омега Минхо и альфа Чан.