Сиреневый закат над скошенным лугом (18+)

Минхо и не помнил, как доехал до дома. Не помнил, как пересидел дождь — помнил лишь, как накрыл Карего большим одеялом и спрятался и сам под ним. Помнил свои слезы на атласной морде лошади да свой шёпот, отложившийся шорохом дождя в памяти: — Ненавижу... Ненавижу... Ненавижу... Чан... Забери меня... Чан... Не помнил, как снял комнату, ту же, в гостином дворе, помнил лишь стук колотушки сторожа и его мерные тяжёлые шаги под окном — или это его сердце тяжело ворочалось в груди, выстукивая: — Пропал. Потерял. Теперь. Навсегда. Чан... Прости меня... Чан... Чан... Пропал. Потерял. Те... Он не помнил, как начались поля Мори, лишь замер, увидев высокий красивый дом Гохёна. "Рано... Я ведь помешаю им, — растерянно подумал он, но потом горько усмехнулся: —Впрочем, какой теперь уже у меня выбор..." Он был просто счастлив, когда увидел папу спокойно развешивающим большие серые простыни из лекарской в саду. Он кинулся к мгновенно просиявшему лицом мужчине, спрятался в его руках и разрыдался в хрупкое, но такое надёжное плечо. — Папа, папа... Помоги мне, папа... Я все испортил... Я все испортил... Он не простит меня.. Папа... Что же мне теперь делать?... Дохо растерянно гладил его по спине и голове, пытался дрожащими губами что-то сказать, но не мог, и только спустя какие-то минуты вдруг сжал его и крикнул: — Гохён! Помоги, Гохён! Они вместе внесли почти потерявшего сознание Минхо в дом, папа стянул с него одежду, а Гохён, ругаясь на чем свет стоит, весь вечер отпаивал его какими-то травами, приказал Дохо растирать спину и шею Минхо пахнущей остро и свежо мазью, они носились с ним, как с больным, и не задали ни одного вопроса. Да Минхо и не смог бы ответить. Он находится как будто на грани сна и яви, лишь чувствовал тёплые заботливые руки на своём теле, слушал ворчливый, но такой блаженно расслабляющий голос то ближе, то дальше... Он не мог ни о чем думать, ни на чем сосредоточиться. Не спал... Или спал? Нет, не спал. Потому что когда заснул, рядом сразу оказался Чан. — Не отпущу, — урчал он в ухо, крепко прижимая к себе и опаляя жаром своего дыхания. — Мой. Сирень моя... Не пущу. Ты мой. Вы мои. — Не отпускай, — шептал ему Минхо умоляюще. — Прости и не отпускай. Я только твой. Мы только твои.

***

До конца он так и не смог оправиться ни через день, ни через неделю. Он тосковал. Пил успокаивающие отвары, которые, хмурясь, давал ему Гохён, они помогали, тоска серела, теряла очертания, но тупая боль в сердце не исчезала до конца, оставаясь оглушающим отзвуком в каждом движении. Гохён снова на неделю уложил его в постель. Дохо носился рядом с ним, тихо, сквозь зубы проклиная себя за то, что послушался сына и отпустил его. На мрачные вопросительные взгляды Гохёна, на его покачивания головы, зло шептал: — И что? И вот теперь — что? Оно того стоило? Гохён тяжело вздыхал и шёл в лекарскую. Минхо лежал, покорно делая всё, что говорили папа и Гохён, но чувствовал, что силы не возвращаются. Он пытался есть, но не было ни аппетита, ни желания вставать, чтобы идти куда-то ради еды. И папа стал приносить ему еду в комнату и кормить с ложечки, как когда-то в далёком детстве. И у Минхо не было сил даже на то, чтобы смущаться. Неделю он провёл в таком вот состоянии, а потом всё вроде как начало налаживаться. Он почувствовал, что снова хочет вставать, двигаться, что-то делать. Только не говорить. Он так и не рассказал никому, что с ним случилось. Иногда он спрашивал себя о том, почему не может найти в себе сил поделиться этим ни с жалобно заглядывающим ему в глаза Дохо, ни с понимающе качающим головой и молчаливо хлопающим по плечу Гохёном. Спрашивал — и честно отвечал: ему было невыносимо стыдно, даже когда он просто думал о том, как поступил с Чаном. И он не представлял, как будет об этом рассказывать кому-то. Что подумают о нём они — самые дорогие ему люди? Ведь надо будет, кроме всего прочего очевидного, объяснять, почему его так понесло, почему он наговорил всё это Чану, почему сорвался с места — и уехал. Ему придётся признаться, что первое, что он сделал, когда встретил человека, на которого был смертельно обижен, — это лёг под него по первому его зову. И да, может, Гохён и поймёт, но всё равно сказать ему об этом... брр... нет, Минхо не был готов. А уж рассказать о том, как и что было во второй раз, — это вообще было вне возможностей Минхо. А если не рассказывать, то непонятно, почему они с Чаном не поговорили нормально во второй их вечер. В общем... Одни трудности с этим рассказом. Пусть всё остаётся, как есть. Они не спрашивали, а Минхо вовсю пользовался их безграничной любовью. Жизнь потихоньку налаживалась, к концу второй недели он начал замечать, что становится как-то спокойнее и мягче. Он стал снова улыбаться — несмело и редко, но Дохо не смог сдержать слёз, когда снова увидел его улыбку, так что Минхо понял, что да, улыбается. И только сердце, бедное, несчастное сердце, пронзённое иглой сожаления, иглой вины и ненависти к себе, иногда напоминало о себе мутной болью. — Это никуда не денешь, — говорило оно. — И не скроешь. Это можно только исправить. Но ты слишком труслив для этого, Ли Минхо. — Я не могу, — шептал Минхо, пряча голову под подушку в своей маленькой комнатке, стараясь скрыться от света звёзд, заглядывающих в его комнату. — Я никак не могу. — Можешь, — неумолимо высчитывало удары сердце. — Можешь, знаешь. Что он там, что ждёт. А за трусость придётся платить. Болью. Страхом. Тоской. И улыбка твоя может обмануть только тех, кто безоглядно тебя любит. Но не меня. Но не себя. Не. Меня. Не. Меня. Не.

***

— Что у вас слу... О, вы? Что?? Немедленно встаньте! Что такое?! — Лекарь Сон Гохён-ши, меня зовут Бан Чан. Я люблю вашего... Я люблю Ли Минхо, омегу, живущего в вашем доме. Его ребёнок мой. И ... И я пришёл умолять вас помочь мне. Не встану, пока вы... — О, мать Природа и звёзды! Наконец-то! Я уж думал, что ты так и будешь сверкать на меня издали глазами, собирался уже сам к тебе подходить. — Вы меня... узнали? — Я вижу тебя всю последнюю неделю. То одного, то нет. Но ты не слишком скрываешь интерес ко мне и моему дому. И я вспомнил: я видел тебя в Выселках. — Вы... В Выселках? Когда? — Неважно. Значит, вот ты какой — бета-альфа, который уже дважды бросил моего... Ммм... омегу, которого я считаю своим сыном. — Это не так! О, звёзды! Клянусь вам! Я не мог его бросить! Я жить без него, дышать не могу! — Как ты меня нашёл? — Мне подсказали в Выселках. Вас там узнали как лекаря. И сказали мне. — Ясно. Но, альфа Бан Чан, чем же я могу тебе помочь? — Ваш... Мой Минхо снова сбежал от меня в Выселках. — Так и знал, что он в таком состоянии из-за тебя! Вот прямо чувствовал! — Да. Я там ждал его, надеялся, что он приедет в свой старый дом. Два месяца ждал. И потерял за три дня. Он убежал, наговорил мне всякого. Но я сам виноват, не подумайте... — А я и не думаю. И, кстати, папа его тоже не думает. Он, не думая, шею тебе свернуть хочет. Так что, знаешь, тебе просто повезло, что его сегодня здесь нет. Он бы живо твой запах расчувствовал, а там разговор был бы коротким, он у меня такой, милый и добрый, но лучше не злить. — Да... Минхо такой же. Я понимаю. — Отлично, что понимаешь. Только вот чем же я могу помочь? — У меня есть план. И есть силы, чтобы его осуществить. И у нас только одна, но неразрешимая трудность... Может, вы нам с ней как-нибудь поможете?...

***

Жизнь шла своим чередом, и вскоре от горьких размышлений и любования собственным несчастьем Минхо немного отвлекли некоторые перемены в их жизни. Как-то в субботний день Гохён и Дохо пришли с рынка, куда дружно ходили за продуктами на неделю, и сказали, что их сосед, старик Сумин, уезжает со своим внуком к родственникам в Казунец, а в его доме будет жить какой-то молодой омега, которого они ещё не видели, но по Мори уже пошёл слух, что он очень хорош собой, однако в соседней Кашири у него есть жених, который ему этот дом и купил, а после свадьбы собирается туда переехать. Минхо очень обрадовался этой новости. В Мори было мало одиноких молодых омег, здесь было принято достаточно рано выходить замуж. И у Минхо не то что друзей не было, но даже и товарищей, чтобы просто вместе время провести, как-то не срослось, а ему иногда так хотелось просто поболтать о чём-то весёлом и отвлечься от своих полных забот и тревог будней. Папа в последнее время постоянно был рядом, но Минхо уже начал ощущать вину перед Гохёном, который явно очень нуждался во внимании своего омеги. И — да, течка у папы явно прошла строго в соответствии с планом Минхо: они с Гохёном провели её вместе и теперь смотрели друг на друга так, что Минхо покрывался румянцем и старался просто исчезнуть оттуда, где родители — а Минхо уже какое-то время назад понял, что Гохёна считает отцом, хотя ни разу его так, естественно, не назвал — молчаливо, взглядами признавались друг другу в любви и .... взаимном влечении. Особенно последнее смущало Минхо, хотя он прекрасно понимал, что оба они взрослые люди и явно в течку не за ручку держались. Иногда Минхо чувствовал себя лишним рядом с ними, потому что им откровенно было очень хорошо вместе. Но Дохо всегда мог уловить это тонкое настроение Минхо и тут же прижимал его к себе и шептал, что только Минхо в его жизни — свет в окошке. — А ты — свет в его окошке, — шёптал ему Минхо в ответ. Дохо смущался, но не возражал. И Минхо, улыбаясь, обнимал папу и жался к его плечу: — Я счастлив за тебя, пап. Не вздумай стеcняться своего счастья. Ты прекраснее с каждым днём рядом с ним. И я до конца дней буду ему благодарен за тебя. Обычно такие разговоры кончались слезами, поэтому Гохён, когда просёк это, стал их стараться отгонять в это время друг от друга. — Минхо нельзя столько плакать. Ему вообще переживать нельзя. Дохо, живо в лекарскую, там опять твой любимчик Моти пришёл с ожогом, признайся, он это делает, чтобы ты его перевязывал? — С ума сошёл? — целомудренно хмурился папа, стараясь скрыть довольную улыбку: ему очень нравилось, когда Гохён его вот так шутливо ревновал. — Ещё чего. Минхо, сынок, не верь. Моти-ши очень приличный человек, ему шестьдесят три, и наш Гохён совсем не понимает ничего в жизни, если думает... — Я слишком хорошо всё понимаю, — назидательно перебивал его Гохён, укоризненно глядя на еле сдерживающего смех Минхо. — Поверь, в шестьдесят альфа ещё ого-го какой. — А бета? — спрашивал Минхо и шустренько сбегал с кухни от красного от смущения Дохо, который замахивался на сына полотенцем. А сам с тревогой смотрел на юношу, шепча про себя молитвы всем звёздам, чтобы хоть немного дольше эта прекрасная улыбка продержалась на губах Минхо. Так что в целом, конечно, папа справлялся с ролью друга, но всё чаще Минхо хотелось поговорить ни о чём с кем-нибудь своего возраста или если старше, то ненамного. Первый раз нового соседа он увидел, когда утром вышел сорвать для завтрака мяты и яблок. Парень стоял на пороге соседнего дома и пристально смотрел на Минхо, первым его заметив. Минхо приветливо улыбнулся и помахал ему рукой. Тот тоже мгновенно просиял улыбкой — совершенно очаровательной — и тут же пошёл к забору, разделявшему их подворья. Минхо тоже подошёл. Они продолжали улыбаться, разглядывая друг друга несколько секунд, потом Минхо чуть втянул воздух и с удивлением понял, что почти не чувствует запаха нового соседа. Это удивило, но не встревожило. Так почему-то было спокойнее. Минхо вообще в последнее время заметил, что стал хуже чуять и списал это на очередные причуды беременности. Причём запахи природы он вполне себе нормально воспринимал, а вот нежную сливу папы или запахи больных в лекарской, людей в лавках — они почти исчезли для Минхо. И он подумал, что именно поэтому омеги и становятся к пятому месяцу такими спокойными: без этих утомляющих и слишком о многом говорящих запахов было гораздо спокойнее жить. Правда, Минхо было ещё рановато, но это, наверно, ведь всё у каждого по-своему. — Привет, — между тем солнечно улыбнулся сосед-омега. — Меня зовут Со Хесон. А тебя? — Минхо, — улыбнулся в ответ младший (парень был явно несколько старше). — Ли Минхо. Я знаю, что ты наш новый сосед, что купил тебе дом твой жених и ты скоро выходишь замуж. — Ого, — с уважением покачал головой Хесон. — У вас всё отлично со слухами. Хотя всё правильно. А я вот о тебе ничего не знаю. Минхо смутился. Что ему о себе рассказать? Хесон не был беременным, так что его смешанный запах он, скорее всего, уже почувствовал, да и животик уже был не настолько маленький, чтобы его можно был скрыть. Хотя Минхо и носил мягкие штаны и широкие рубашки, но всё же. — Ты ведь беременный? — поспешно спросил Хесон, видя его замешательство. — Ты не подумай, просто твой запах — он прекрасен! Чабрец — это, видимо, будет альфочка. — Почему? — спросил Минхо, широко раскрывая глаза. Он никогда почему-то не задумывался, кто у него будет. — Ну, если, конечно, добавится какая-то сластинка, то может, и омежка, — деловито ответил Хесон. — Но всё же это достаточно мужественный запах. А ты кого хочешь? — Не знаю, — честно ответил Минхо. — Никогда не думал. — А вот я хочу альфу и омежку. И чтобы в один заход, — доверительно сказал ему Хесон. — Да... Наверно, это было бы идеально, — мечтательно сказал Минхо, поднимая глаза к небу и задумываясь. А ведь верно. И альфа, омега... И они будут поддерживать и оберегать... — Конечно, — уверенно сказал Хесон. — Они будут вместе, будут поддерживать друг друга. Альфа будет защитником, омежка будет заботиться о братце. Мечта! Если, конечно, когда-нибудь перестанут драться и вредничать. Они посмотрели друг на друга и рассмеялись. И на душе у Минхо стало так тепло и радостно, что ему тут же захотелось познакомиться поближе с этим чудесным омегой. — Заходи ко мне в гости, — сказал Хесон, и Минхо внутренне запищал о умиления, что их мысли так схожи. — Ты ведь не один живёшь, а я по большей части пока один. Ч... Ммм.. Миндже приезжает только вечером, на ночь не остаётся, так что нам никто не помешает. — Хорошо, — с радостью сказал Минхо. — А когда? — Ты уже кушал? — заботливо спросил Хесон. — Нет, вот, несу на завтрак. — Минхо показал на пучок мяты и три яблока в руках. Хесон удивлённо приподнял брови. — Это и всё? Я думал, в твоём положении кушают больше. — Да нет, — засмеялся Минхо, — это в чай, а это для пирога. Папа попросил. Папа! — Минхо встрепенулся, вспомнив, что Дохо попросил принести побыстрее. — Прости! Меня ждут. Я... — Я хотел пригласить тебя на завтрак, но раз ты ешь с семьёй, то просто приходи, как сможешь! Я буду ждать. Я сегодня собирался испечь куличей с изюмом. Ты ведь печёшь? Минхо радостно кивнул. И Хесон тут же разулыбался. — Отлично! Тогда я буду тебя ждать! Мне как раз нужны советы по тому, как обустроить дом, и всякое такое! Ты бы знал, как я рад буду, если мы сможем подружиться! Мне так не хватало общения с молодым омегой! У Минхо даже слёзы на глазах выступили от того, как приятно и тепло стало у него на душе. И он просто отчаянно закивал головой, шепча: — Мне тоже! Мне тоже...

***

Он стал первым гостем в доме нового соседа уже после полудня. Управившись со всеми домашними делами и отпросившись у папы, он помчался к Хесону. Дом был небольшим, но очень уютным. От обстановки старика Сумина уже ничего не было, как ни странно, и Хесон уже успел во всех комнатах отчистить всё, помыть все углы и выветрить запахи прежних хозяев. По крайней мере, когда Минхо вошёл, он услышал только очень лёгкий, туманный запах нежного абрикоса — видимо, так пах Хесон. И этот запах как-то очень успокоил Минхо. Его только удивило, что дом почти пустой. Всего в доме было две комнатки наверху — раньше там жил больной внук старика Сумина — и две внизу да кухня. Сейчас комнаты вообще были полупустыми — ни обстановки, ни занавесей. — Я не успел пока здесь ничего сделать, — весело щебетал ему Хесон. — И очень надеюсь, что ты мне поможешь в выборе, я ведь очень непривередлив, мне, знаешь, мало что надо, но для своего Миндже хочу сделать красивый и уютный домик. — Так почему я помогать буду? — удивился Минхо. — Разве не с ним тогда... — О, нет, нет! — замахал руками Хесон. — С альфой выбирать лавки? Он ещё хуже меня, у него на всё один ответ: береги монеты, а мне всё равно. Нет уж! Сам сделаю. Ну, с твоей помощью. Деньги у меня есть, я ... — Он замялся и виновато посмотрел на Минхо. — Я наследство получил. Как раз хочу на него тут обустроиться. Пойдём вниз. Кухню покажу. Эта часть дома привела Минхо в полный восторг. Большой, добротный стол, чистая, ухоженная печь, широкие полки для посуды, красивые резные лари для припасов. — Мать Природа! Да это просто волшебство какое-то, а не кухня! — невольно воскликнул Минхо. — Правда? —радостно воскликнул Хесон. — Вот! Я же говорил, что тебе понравится! — Кому говорил? — рассеянно спросил Минхо, восхищённо оглядывая красивый ларь с резным узором. — Откуда у тебя такое чудо? Это ведь сколько сидел кто-то, такое вырезая! — А это... — Кажется Хесон немного растерялся. — А это мне Миндже приволок. Ему, кажется, от деда достался. Старый ларь-то, но и правда, очень красивый. — Что ты в нём будешь хранить? — Минхо водил пальцем по тонкой кружевной резьбе. — Муку, конечно, — ответил Хесон как само собой разумеющееся. — Что же ещё. Мука — самое важное на кухне для пекаря, да? — Это точно, — кивнул Минхо. — Смотри, что есть, — торопливо дёрнул его за локоть Хесон. Минхо повернулся к нему и тот быстро выставил из кухонного шкапа три красивые формы для праздничных хлебов — с диковинными узорами по бокам. Минхо ахнул от того, как искусно были сделаны формы: идеальной толщины, ровные, блистающие чистотой — они были совершенно новыми. — Звёзды ясные! — тихо простонал он от восторга. — Ты ведь ещё ни разу в них не пёк? — Нет! — радостно блеснул на него глазами Хесон. — Хочешь, завтра вместе что-нибудь испечём? — Ты правда?... Разрешишь? — У Минхо восторгом заблестели глаза, а потом он почувствовал, как побежали по его щеками непрошеные слёзы. Лицо Хесона тут же вытянулось, брови сошлись совершенно детским домиком, и он бросился к Минхо. — Что-то болит? Что? Что, маленький? — Нет, нет, ничего, — залепетал Минхо, сам поражённый своими слезами. — Просто меня никто никогда не приглашал вместе с собой готовить, тем более — в такой замечательной посуде... Это так тро... трогательно!... — И он начал быстро стирать слёзы, видя в глазах Хесона испуг и непонимание. — Не обращай внимания, я в последнее время так чувствителен, что самому тошно. Хесон робко улыбнулся и спросил: — Точно ничего не болит? Всё в порядке? — Точно, — кивнул Минхо. — А... печь завтра будем? — Да, да, как только захочешь! — Да со мной всё в порядке, Хесон, — засмеялся Минхо. — Это твоя посуда, твоя печь. Будем готовить, когда ты скажешь. — Я и говорю — завтра, — засмеялся в ответ Хесон.

***

Они подружились. Причём очень быстро. Вообще к сердцу Минхо было не так-то просто подобрать ключи, и сам он это хорошо понимал, тем удивительнее было, что уже к концу второй недели их знакомства он мог разговаривать с Хесоном обо всём. Правда, хотя Минхо достаточно откровенно рассказал омеге о своей судьбе, умолчав лишь о самых печальных деталях, ответной откровенности не то чтобы не получил, но она была какой-то странной. — Понимаешь, — доверительно сказал Хесон, — у меня было очень всё обычно в жизни. Меня любили в детстве, у меня было много друзей, хотя в основном альфы. Мы... — он внезапно грустно вздохнул, — мы с ними очень дружили. Потом... — Он снова замялся. — Потом появился Миндже. И знаешь, всё как-то завертелось. — Вы давно вместе? — тихо спросил Минхо, замирая от того, что кто-то раскрывал ему такие подробности о себе. — Три года. — Ого! — Минхо восторженно блеснул глазами. — А почему же... — Он осёкся, понимая, что чуть было не спросил бестактное. — Почему не замужем до сих пор? — улыбнулся Хесон грустно. — Нужно было кое-что решить сначала. Теперь вот решили, кажется, вот и ... свадьба скоро. Он светло улыбнулся и вскинул глаза на Минхо. — Будешь моим звёздным поручителем? У Минхо перехватило дыхание. — Я?.. Я... О, я... Но почему? Разве у тебя... ты же говорил... — Так я же говорю: друзей альф много, а вот с омегами как-то не сложилось. А тут ты — такой весь светлый, такой замечательный... Минхо густо покраснел от смущения и захихикал. — Так будешь? — настойчиво переспросил Хесон. — Да, — пискнул Минхо, чувствуя, как его так и распирает радость. И когда Хесон просиял и раскрыл руки, Минхо бросился в его объятия. Хесон прижал его к себе и мягко погладил по голове, а потом снова прижал, прошептав: — Ты прекрасен, омежка. Ты должен быть счастлив! Минхо смутился ещё сильнее, замурчал от удовольствия, чувствуя, как длинные пальцы пробегают по его волосам и зарываются в них, перебирая пряди. Ему всегда эта ласка доставляла особое удовольствие. Хесон засмеялся, услышав этот звук, он сел поудобнее и предложил, указывая на свои колени: — Ложись, поглажу. Минхо с радостью согласился. Они болтали тогда не только вечер — они болтали полночи. И только когда в их дверь постучал сонный и сердитый Гохён, Минхо встрепенулся. — Ты когда уходишь ночевать к кому-то, — сердито выговаривал ему Гохён по дороге к дому, — ты своего папашу чувствительного предупреждай, а то он мне спать не даёт. Я ему говорю: ну, заговорились, бывает, а он: иди да иди. Я ему: омежьи дела, вспомни себя, а он: это неудобно, что он там делает, у него что, своего дома нет? В общем, я заступался, как мог, но ты своего папку знаешь, его просто так с пути истинного не своротишь. Так что — уж извини, сынок. — Это ты меня прости, отец, я не... Минхо замер, как и Гохён. Они растерянно смотрели друг на друга, и бета первым раскрыл объятия и шагнул к негромко ахнувшему Минхо. Омега прижимался к сильному плечу Гохёна и ощущал, что, наверно, это и есть счастье — обретение такого человека в своей жизни. Он тихо спросил: — Ты ведь не против? Если я.. — Я счастлив, — просто ответил Гохён и прижал его крепче. — Я так счастлив, сынок... Хочешь, можешь вернуться к соседу? Я папку отвлеку? И они засмеялись — звонко, радостно, счастливо. И этот смех услышали звёзды. И улыбнулись, довольные.

***

С Ли Миндже Минхо познакомился уже вполне серьёзно — как звёздный поручитель его жениха. Альфа оказался невысоким, крепким, очень милым парнем, чуть старше своего омеги. Когда он не улыбался, то казался мрачноватым, потому что его взгляд из-под густых чёрных бровей был пронзительным, очень тёмным и серьёзным. Но как только хотя бы лёгкая улыбка касалась его красивых губ, он просто преображался и становился похожим на милейшего кролика — добродушного и наивного. Такая двойственность смутила и восхитила Минхо, он как-то робел в присутствии этого альфы, который почему-то казался ему в чём-то мучительно знакомым — и в то же время очень далёким, непонятным. Но вообще-то Миндже был вполне доброжелательным, к Минхо отнёсся сразу со всем приличествующим его положению и роли уважением. Он рассказал о себе — обстоятельно, но как-то, на взгляд ставшего придирчивым Минхо, уж очень общо: из семьи с достатком, по профессии лавочник (в Кашири у него была своя молочная лавка), собирается переезжать сюда к Хесону и открыть такую же и здесь. — А как вы познакомились? — спросил, сияя глазами от любопытства, Минхо. И от того, как они смутились и нахмурились, ему стало очень неудобно, так что он сразу торопливо добавил: — Ладно, ладно, это не так важно. А что же свадьба? Вы храм уже выбрали? — О чём ты, — махнул рукой Хесон, — я ещё даже кольца-то не выбирал. — Как?! — ахнул Минхо. — А как же предложение? — Да принесу я кольца, принесу, — виновато заторопился Миндже. — На той неделе и принесу. Как раз ты, Минхо, и засвидетельствуешь, да? — И он остро кинул взгляд на Хесона. Тот невозмутимо кивнул. — Давно пора. — Вы доверите мне освидетельствовать выбор кольца? — с замиранием сердца спросил Минхо. — Мне? — Конечно, — ответили они хором и, посмотрев друг на друга, улыбнулись. И так тепло стало от этой их улыбки на сердце Минхо, что он просто расплылся сладкой лужицей. Вообще эти двое его сразу забрали в плен. Они были очень разными. Хесон был лёгким и звонким, как струна скрипки. У него был высокий певучий голос, летящая походка и часто мечтательный взгляд. Когда он месил тесто или украшал цукатами праздничный хлеб, он обычно что-то напевал. И мелодия лилась у него ровно, ясно и чисто, как прозрачная вода в вечернем Двонце около родных Выселок. Минхо заслушивался. Его руки переставали месить колобушку, масленая тряпица, которой он смазывал пирог, выпадала из них — и он мог только слушать. Всё, что делал Хесон, спорилось в его умелых руках. Он мог неутомимо носиться по дому, оттирая, отскребая, вычищая — а мог замереть на какое-то время, сидя в саду на большом покрывале с Минхо на коленях и долго-долго гладить его волосы, молча, думая о чём-то своём и позволяя Минхо дремать спокойно и мирно — как и всегда, когда они вот так отдыхали после каких-то хлопот. — Знаешь, пап, я, когда он вот так меня гладит, могу обо всём на свете забыть, — говорил Минхо за поздним вечерним чаем Дохо, который всё время, с того момента как сын познакомился с соседом и стал пропадать там, тихо за ним наблюдал и не лез с расспросами, дожидаясь, когда Минхо созреет рассказать. — Он замечательный. Он такой ... А вот его Миндже — это просто пчёлка какая-то. Как приходит, так не сидит и минуты на месте — всё что-то подкручивает, подкрашивает, подделывает в доме. Ему Хесон говорит: ты хоть сядь, я на тебя посмотрю, а он — не могу, говорит. Столько всего делать надо. А я так думаю, — таинственно склонился Минхо к уху с любопытством сверкающему на него глазами Дохо, — что он просто жутко хочет целовать Хесона, а меня стесняется. — Дохо изумлённо поднял брови, и они засмеялись. Продолжая улыбаться, Минхо продолжил: — Нет, ну правда. Этот Миндже очень забавный. Знаешь, он иногда так тараторит, я диву даюсь: главное, что всё понятно, а быстро — как стрижики летают, а не слова. Хесон смеётся, говорит: куда ты торопишься, торопыга, а он: а если не успею тебе всё сказать? Это так мило! А вчера... — Минхо снова заговорщически склонился к папиному уху, почему-то боясь, что Гохён, который в соседней комнате читал какие-то новые, привезённые из Казунца недавно книги, их услышит. — ... Вчера я видел, как они целуются! Представляешь? Не выдержал Миндже. Но вот, что странно, он называл Хесона Минни. Понимаешь? Как от имени Хесон можно образовать Минни? — Минхо вдруг задумался. "Минни, — крутилось у него в голове, — Минни... Где я это слышал? Минни..." — Слушай! — вдруг почти крикнул Дохо, хватая его за рукав. — Совсем забыл! Ты в чём к нему на свадьбу-то пойдёшь? Ты придумал? Надо уж шить, наверно? Минхо растерянно посмотрел на папу и надулся. — Из чего шить? — обиженно сказал он. — Ты то полотно, которое я хотел, Гохёну на рубахи положил. — Это синее? — небрежно фыркнул Дохо. — Ещё чего! Мой сын на свадьбе должен быть красивее всех! — Паа-а-ап, — засмеялся Минхо, — на этой свадьбе самым красивым должен быть Хесон! Ты чего! — Точно, — покаянно улыбнулся, смущённо бегая глазами, Дохо. Но тут же снова важно сказал: — А звёздный поручитель — это что, неважно что ли? В воскресенье поедем в Каширу, там, говорят, отличная лавка тканей. Такую выберу — закачаешься! Что там то синее! Он был таким важным, что Минхо снова прыснул и прилёг ему на плечо. — Не могу я в воскресенье, — сказал, улыбаясь. — Миндже кольца принесёт. Я буду помогать Хесону на выборе. Пора мне начать исполнять свои обязанности. Подтвержу, что выбрал сам, надел сам — значит, согласен. — Воскресенье, — прошептал Дохо. — Уже? — Ну, да! — воскликнул Минхо, поднимая голову. — Что такое — уже! Они три года знакомы! Им давно пора! Наконец-то в воскресенье! — Точно, точно, сынок, — внезапно дрогнувшим голосом сказал Дохо. — Пусть всё получится! Пусть благословят влюблённых звёзды! — Да, пусть, — мирно промурчал Минхо и снова улёгся на почему-то чуть подрагивающее папино плечо. — Ну, чего ты? Какой ты у меня всё же чувствительный, пап!

***

Всю неделю они ходили по лавкам в поисках мебели в дом, и Минхо понял, что когда Хесон говорил о том, что он должен будет ему помочь, то имел в виду — выбрать за него. Это Минхо придирчиво осматривал лавки у местных умельцев, пробовал на гладкость дверцы и стенки шухлядок в шкапах, крепления ларей и устойчивость небольших миленьких табуретов. А Хесон в это время то болтал с хозяином о том, о сём, то просто молча и с каким-то нечитаемым выражением следил за деловито снующим между рядами стульев с резными спинками Минхо. И как только омежка говорил: — Уфф... Ну, вот смотри, это можно в комнатку наверху, в уголок, а это прямо в зал, видишь: добротно, красиво, крыто лаком — так что не стыдно и гостям показать да за этот стол и усадить, — Хесон тут же доставал мошну и расплачивался за выбранный Минхо товар. Когда Минхо думал об этом, лёжа у себя ночью и вспоминая с блаженной улыбкой день, это смутно казалось ему странным и каким-то... не совсем правильным, что ли, но он гнал от себя неприятные ощущения: ему безумно нравилось обставлять дом Хесона. Он не раз себе признавался, что, если бы это был его дом, то и тогда бы он не прилагал столько усилий. Ему хотелось, чтобы у друга семейная жизнь началась в идеальном домике — уютном, милом и добром. После того как трудился три вечера, он смущённо принёс Хесону подарок. Завернул его в серую хлебную бумагу, потому что боялся, что не понравится — и очень-очень хотел, чтобы понравилось. — Вот... Это тебе, Хесон, — сказал он, отдавая его ему. — Ты только посмотри, ко.. Но Хесон уже одним махом развернул бумагу — и замер в восхищении. Для этих завесей Минхо выбрал нежную кружевнину, по краям пришил атласные ленты, которые подвязывали это белоснежное полотно и делали его волнами по низу. Хесон поднял на него полные слёз глаза и шепнул: — Мне? Это — мне? — Это вам, — стеснительно улыбнулся Минхо и поспешно добавил: — Это не на свадьбу, это... Я ведь ничего на новоселье не подарил. Так что вот.... — Я заберу это себе, — твёрдо сказал Хесон. — Это — я не отдам, ладно? Минхо растерянно заморгал: видимо, Хесон не понял, что это Минхо ему принёс. — Я тебе это дарю, — объяснил он ещё раз. — Это твоё, Хесон. Тот осторожно сложил завеси на стуле и кинулся на Минхо с объятиями. "Всё-таки он замечательный, — думал Минхо, с нежностью вспоминая эти слёзы благодарности вечером в постели. — И так похож на миленького щеночка — просто ужас! Такой хорошенький! Щеночек... Щеночек Минни... что-то... Что-то такое было... Ухо ещё... приподнято". Додумать не успел — заснул.

***

В воскресенье он нарядился в красивую белую рубаху с кружевным воротником и вышивкой на кармане — подарок папы на День рождения. Она, правда, не скрывала беременность, животик чуть выпирал над краем новых синих штанов, заправленных в лёгкие короткие летние сапожки. Папа оглядел его и тихо смахнул слёзы с глаз. — Ты у меня самый красивый, котёнок, — нежно произнёс он, осторожно обнимая его — чтобы не помять отпаренную и глаженную тяжёлым утюгом одежду. — Ну, и чего реветь по этому поводу? — добродушно пробурчал Гохён, улыбаясь. — Поди сюда, сынок. Смотри, что у нас с папкой для тебя есть. В его пальцах блеснуло серебром небольшое колечко в ухо, усыпанное крохотными звёздочками. Минхо ахнул в восторге. У него никогда не было дорогих колечек. По традиции, папа проколол ему ухо на пятнадцать лет и подарил простое, самое обычное, которым омега очень дорожил и которое никогда не снимал. Поэтому вынимал он его дрожащими пальцами. Папа вдел новое аккуратно, нежно поцеловал в заалевшее от удовольствия ушко и прижал к себе. — Паа-а-ап... отец... спасибо! — прижал руки к груди Минхо, кланяясь. — Только чего вы? Это же не мой выбор кольца-то. Я всего лишь поручитель. Но всё равно — спасибо вам! Мысль о том, что у него никогда не будет вот такого — признания, выбора кольца, предложения, свадьбы — на несколько минут огорчила его, и когда он шёл к дому Хесона, то невольно вытер несколько слезинок. Но как только увидел взволнованное и тревожное лицо Хесона, тут же забыл о своих бедах. — Всё в порядке? — спросил он, торопливо приобнимая выглядящего растерянным омегу. — Я не могу выбрать, — печально сказал он. — Не могу. Я не угадаю. Не угадаю. Не смогу. — Эй, эй! — прижимая к себе чуть подрагивающего старшего, сказал Минхо. — Всё будет хорошо. Поверь, всё будет хорошо! Пойдём. Покажешь мне их. — Нет, нет, не могу! — Хесон свёл брови домиком, как делал, когда был в отчаянии. — Поди и сам всё посмотри. Они в моей спальне. На столе. Минхо... Прошу.. — Ладно, ладно, — пожал плечами Минхо и, ворча: — Ох, уж эти мне омеги, — пошёл в комнату. Кольца — три по традиции — были великолепны. Они лежали на чёрной мягкой тряпице дорогого бархата и сияли в солнечных лучах. Все были серебряными. На одном, пошире, вилась змейка черни — искусный узор из тонко выписанных цветов. И в центр, в сердцевинку самого большого цветка, был вставлен сияющий алым камушек. Второе кольцо — пышное, с плетениями сеточкой, было богато, оно сияло несколькими мелкими сияющими синими камешками, вправленными в ячейки сеточки. Оно было очень красивым, Минхо невольно притронулся к этой красоте — она манила изяществом работы и острым блеском камней. Но когда он посмотрел на третье, сердце его затрепетало, заныло нежно и тревожно. Оно было чуть шире и гораздо проще, чем те два, без камней, но с эмалевым покрытием. Оно сияло нежной сиренево-фиолетовой цветью. Тоненькие веточки, переплетались, а мелкие цветочки были выписаны так искусно, что казались живыми, вложенными в колечко. Минхо испуганно смотрел на это кольцо и почему-то чувствовал, что что-то в нём не так, что-то... Его не должно было здесь быть. Не должно было, но оно — было. — Хесон, — громко спросил он каким-то не своим, чужим голосом. — Хе... Хесон... Могу я померить одно... Можно? Ничего такого в том, чтобы примерить эти кольца не было: Хесон ещё не сделал свой выбор, так что... — Конечно, Минхо, выбирай любое. Не ошибись, — донёсся до него, как сквозь сон, голос Хесона. — Не ошибусь, — тихо сказал он. — Только оно. Он взял третье кольцо и осторожно надел на средний палец. Оно нестерпимо блеснуло в свете солнца, и Минхо невольно улыбнулся ему — этому кольцу. Сзади раздались шаги, и Минхо вытянул руку, вперёд, под солнечный луч, чтобы показать Хесону. Тот, кто пришёл, встал за спиной Минхо и тоже вытянул руку — рядом с рукой омеги. На среднем пальце у него блестело точно такое же кольцо — с яркой, нестерпимо прекрасной сиренью. Только кольцо было больше. Как и пальцы. Как и рука. — Ну вот, — прошептал он. — А говорил, что никогда не наденешь моё кольцо... Сирень ты моя ненаглядная...