кладбище взрослых травм

      Они были самыми обычными детьми. Смеялись до хрипоты как в последний раз. Плакали как в первый, краснели и заботливо размазывали друг другу сопли рукавами. Потом смеялись снова, но уже друг с друга и с опухших глаз.              Прижимались друг к другу со спины и пели колыбельные, грели — и грелись — под детские сказки у костра (но никогда не рассказывали их до конца). Крали друг у друга рваные пледы и пестрые простыни в пятнах из-под сока и соджу.              Они были самыми обычными детьми. Не охотились за планами на жизнь, не бегали от проблем. Бегали друг за другом босыми ногами по росистой траве, рвали дикий можжевельник, ели прямо так, немытым. Бросались друг в друга костяникой и путались в терне.              Вычесывали потом друг друга как дворняг от колючек и жуков — ими же друг друга и пугали. Купались в пруду прямо в одежде, брызгались водой с тиной прямо в лицо, плевались и корчились. Потом сохли на траве под солнцем и считали сквозь пальцы облака.              Они были самыми обычными детьми. Им некуда было идти, некуда было и возвращаться. Плутали где-то между небом и землей, терялись в листве, врастали с корнями в это состояние, но никогда — в мир. Прятались от дождя под листьями лопуха и друг в друге.              Бегали по заброшкам и ловили ладонями мошек. Карябали стены и следили собой повсюду, пытались остаться в этом мире хотя бы частицей. Прыгали с высоких этажей, вывихивали суставы и крошили коленные чашечки. Веселились. По-своему. Как умели.              Они были самыми обычными детьми. Донашивали друг за другом одежду, перешивали и украшали на свой лад. Делили куски пирога (которые едва делятся на двоих) на восьмерых. Покупали самый дешевый картофель фри и грызли его часами. Грызлись и за последнюю палочку. Пили воду из-под крана в туалете закусочной. В них же потом и блевали хлоркой и ржавчиной. А еще отчаянием на грани со свободой.              Ехали по сломанному навигатору всегда по прямой, заправлялись чужим бензином и воровали со стеллажей M&M’s. Убегали с трескающимся смехом и криками, хлопали дверьми машины. Таскали друг у друга конфеты и просыпали их под ноги, давили подошвой. Липли пальцами к стеклам и оставляли на них свои сладкие отпечатки.              Они были самыми обычными детьми. Засыпали, сбиваясь в кучку на заднем сидении, вязали узлы из рук и ног. Убаюкивались точно в люльке и подскакивали на кочках. Толкались во сне и отдавливали друг другу конечности. Пускали слюни на чужие футболки от сладких снов.              Ссорились и мирились по несколько раз на дню, иногда не разговаривали сутками и сидели по разные стороны фургона. Носили в карманах леденцы, высохшие влажные салфетки и утащенные со столов закусочных монетки.              Они были самыми обычными детьми. Одинокими, когда-то потерянными всеми, но найденными друг другом. Спасенными и друг другом же похороненными. Восемь дотлевающих огоньков без огней в глазах.              Восемь выросших вместе и вросших друг в друга намертво. Пропитанных общими ночными кошмарами и слезами, внутренними страхами и призрачными надеждами. Восемь «я», что складывается в одно «мы».              Заря, казалось, занималась слишком долго, хотя часы на проигрывателе показывали уже пять утра. Руль с потрескавшимся на нем заменителем кожи поскрипывал от движений.              — Опять сломался что ли, — самый старший из них, Бан Чан, дважды постучал по экрану костяшкой указательного пальца, и тот окончательно потух. Из парня вырвался лишь тяжелый вздох. Усталость новой волной накатила на тело и сдавила легкие. Он глянул в мутное и потрескавшееся зеркало заднего вида.              В самом центре с ровной спиной спал Чанбин, третий по старшинству, сложив руки в замок перед собой — их просто больше некуда было деть. Слева от него, втиснувшись носом в ложбинку между шеей и плечом, крепко спал Феликс. Он жался плотней всех, просунув обе руки под локоть Чанбина, даже ногами умудрился запутаться в нем. Справа от старшего спал Сынмин, один из младших, поджал ноги в коленях к груди и лбом уткнулся в плечо Чанбина. Позади Феликса лежал Хенджин, свернулся и закрыл голову руками, оставив лишь небольшой просвет для воздуха. Только острыми коленями упирался в поясницу Ликса и иногда толкался. Джисон, тот, что на день старше Феликса, завернулся в плед и спал на полу за пассажирским сиденьем. Его снова выгнали за то, что пускал слюни во сне на всех подряд. Йенни всегда засыпал трудней всех, особенно в пути — ему надо было где-то прятаться. Сейчас он прятался под чьими-то опущенными на пол ногами, по сути, служил своего рода подставкой.              Не спал в этой кучке только Минхо. Сидел у самого края и смотрел на отражение Бан Чана в окне. У него под глазами тени пролегли, и волосы на висках от освещения редко проплывающих уличных фонарей казались седыми. Хотя, может, и не казались.              Минхо пошел проверить, пролез мимо разбросанных по полу вечерних сладостей, хмурого Джисона — ему, наверное, опять кошмары снятся, — протиснулся между двух сидений и уселся рядом. Бан Чан и бровью не повел, только руль крепче сжал.              — Сейчас где-то три, — меланхолично подмечает Минхо, смотря на выключенный проигрыватель.              — Хан? — Бан Чан кидает короткий взгляд в зеркало, но Джисона там не видно. Просто привычка.              — Ага, — Минхо водит пальцем по стеклу, карябает ногтем трещинки, протирает сладкие следы рукавом найденной в багажнике рубашки. – Я могу сесть за руль. А ты поспи пока, — Минхо снова выжидающе пилит отражение Бан Чана, а потом уже и его самого. — С самого утра не меняешься, как у тебя еще зад не отсох.              — Я просто хочу поскорей доехать, — Бан Чан пожимает плечами, будто замечание Минхо здесь и вовсе неуместно. Говорит так, словно это все аксиома, которую и сам Ли знает.              Минхо вытаскивает проигрыватель, из него — батарейки, находит в бардачке пожеванную Феликсом картонку с новыми, меняет и возвращает на место. На экране высвечивается 2:43. Они молчат еще несколько минут, пока Минхо символично переключает музыку в проигрывателе, у которого громкость на нуле. В дороге вроде как принято слушать песни. У того они озвучиваются в голове. Вот он и слушает. А потом, отвернувшись к окну, снова заходится первым:              — Куда?              — Нибудь.              Больше они к этому не возвращаются. Минхо проваливается в дрему, уткнувшись лбом в окно. К пяти Бан Чана донимает уже Чанбин, стоит, согнувшись, сжимает плечо и лишь кивком головы говорит тому освобождать водительское. С ним не поспоришь — слишком убедительный. И Бан Чан останавливается прямо посреди какой-то богом забытой дороги, покрытой пылью и потрескавшимся цементом. В трещинах прорастает подорожник. В зеркале теперь месиво из конечностей, торчащих из-под дырявых простыней. Без Чанбина они сбиваются в кучку еще пуще прежней, буквально липнут друг к другу, точно маленькие цыплята. Бан Чан их не тревожит, ложится на пол рядом с Джисоном и надеется, что ему не влетит ботинком в лицо или коленом в бок. Пару раз такое было, но в этом случае никто не учился на своих ошибках.              Бан Чан спит мало. И редко. И слишком чутко. Они либо дремлет между делами, либо гоняет себя до такой степени, пока просто не отключится где-то по пути. Один раз лбом уткнулся в дерево, пока справлял нужду, задремал буквально на пару минут. В другой раз завис на сиденье в закусочной, пока ждал заказ, а ребята кучкой толпились у зеркала в туалете и чистили украденной пастой зубы, давили друг другу ноги и пихались локтями в бока. Очнулся минут через 20, а к еде без него никто так и не притронулся. На остывшую и невкусную тоже не жаловались.              Потому и сейчас, когда занимающееся солнце периодически стреляло по глазам и по очереди будило спящих на сиденье ребят, никто из них и звука не издал. Лишь стянули запутавшийся между тел плед, неаккуратно накрыли старшего поверх с головой, а потом поджали под себя ноги и сидели, ждали его пробуждения. Даже когда очнулся Хан и с привычным мычанием начал тянуться, Хенджин наклонился вниз и закрыл ему рот ладонью. Получил слюнявый зевок в ответ, скривился, вытер руку его футболку и прижал указательный к погрызенным губам.              Бан Чан проснулся, когда они проезжали мимо какой-то реки: в нос ударил запах застоявшейся воды и гниения. А ребята лишь липли к окнам по обеим сторонам и беззвучно шевелили губами в немом разговоре, пальцами что-то рисовали в воздухе. Самые настоящие дети. Он подергал Феликса за обе щиколотки, скрытые за высокими носками (один все же был спущен, а на колене красовался криво-косо наклеенный без надобности пластырь). Тот улыбнулся раньше, чем обернулся на старшего.              — Что там? — голос со сна сипел. Бан Чану в принципе можно было дать больше двадцати, особенно когда занят чем-то, сидит с задумчивым видом. У него в такие моменты вся усталость отражается на лице, собирается в темных кругах и морщинках у глаз. Бан Чан повзрослел не по своему желанию, но об этом не жалел. Как минимум, не вслух и не при младших.              — Утка в тине запуталась, — Феликс спустился с сиденья на пол и протянул старшему бутылку с выдохшейся газировкой. Бан Чан отрицательно мотнул головой, отказываясь, и Феликс стал гонять ее ладонью по полу, смотрел, как коричневая жидкость перекатывается внутри пластика. Над их головами шумели младшие, громче всех — Хан и Хван.              — Ее можно спасти, — Хенджин лип к стеклу обеими ладонями, от дыхания то немного запотевало и почти сразу высыхало.              — Ага. И зажарить, — рядом Хан щекой терся об окно, облизывал пересохшие губы и сидел с высунутым языком. В уголке краснела болячка, и Джисон постоянно ее зализывал, так она засыхала и трескалась, кровоточила и ныла.              — Ты дурак что ли? — Хван смотрел на Джисона с лицом, полным негодования и неверия, да и звучал так, будто считает того умственно-отсталым. Разве что вслух сказал помягче. Хенджин дергал головой туда-обратно, волосы взлетали вместе с ним. Местами вплетенные косы с бусинами-резинками на концах били по щекам. На затылке челка была собрана в тугой хвост. Только растрепавшиеся после сна пряди падали на лицо и закрывали раскосые глаза без блеска. Неживые, больше похожие на пластмассовые, как у куклы. У счастливых детей таких не бывает.              — Нет, я просто есть хочу, — Хан не отступал, толкался плечом и локтем давил под ребрами, высматривая в тине одинокую утку. У него после сна на правом боку следы от подошвы, на него все-таки наступили пару раз. Волосы растрепаны и лезут во все стороны. На затылке и висках немного влажные, у того температура держалась последнее пару дней под 38. Отпустило только под утро.              — Я не полезу в эту воду, — кривился длинноволосый, отодвигаясь от окна. Наклонился и обнял сидящего на полу Феликса, затылком улегся на его макушку. Тот подергал плечами, привлекая к себе внимание.              — Я полезу.              В воду полезли все. Палками раздвинули покрывало из тины и водорослей, чтобы не запутаться и не потонуть прямо здесь. Чуть дальше от берега под водой можно было уже увидеть руки, а ближе к центру видно было почти все тело. Залезали с криками и руганью — за ночь вода остыла и сейчас отзывалась табуном мурашек по коже. И мыслями о том, что заболеет кто-то еще. Из лекарств были только мать природа и скудные знания Сынмина.              Утка была спасена Чанбином и Феликсом, благословлена на долгую жизнь Хенджином и Сынмином, а все остальные — прокляты Ханом и его голодным желудком. Для него нашли вафельное печенье недельной давности и ненадолго успокоили. К обеду ребята уже снова были в пути. Младшие привычно сидели на заднем, играли в карты на щелбаны, на кочках роняли кости на пол и больше их не находили, грызли соломку и запивали остатками газировки. Чанбин после ночи в дороге досыпал на свободном сидении позади (его всегда оставляли свободным для водителей, оно откидывалось и являло собой хоть какую-то аналогию кровати). Бан Чан сидел рядом с водителем, чертил на купленной в переходе метро карте их маршрут. Минхо вел правой рукой, левой оттягивал нижнюю губу и отпускал, она издавала соответствующий звук. Есть хотелось всем, но старшие учтиво отказались от соленой соломки, которую предложили им младшие. Хан еще пару раз успел напомнить им, что из-за их неуместного великодушия они остались без вкусного зажаренного утиного мяса.              — Если карта не обманывает, — Бан Чан маркером обвел промежуток дороги, который они уже проехали. — где-то через сто километров будет туристический городок. Там можно будет что-то прикупить на завтрак, — с задних сидений раздался радостный шепот. Чанбин все-таки еще спал.              — И заправиться, — Минхо головой кивнул перед собой, указывая на табло с оставшимся бензином. Им не пришлось даже договариваться, все инстинктивно полезли по карманам, выскребали последние монеты. Кто-то даже начал искать их под сидениями. На найденное смотрели с сожалением. Едва хватало на что-то одно.              — Возьмите на все бензин, — занялся Хенджин. — Еду мы как-нибудь достанем, пока вы заправляетесь. На своих двоих мы далеко не уйдем, а так хотя бы сколько-то еще прокатаем, — его кивками поддержали остальные.              — Да, просто сделаем, как обычно, — вытянулся Джисон, карябая пальцем болячку возле губ. Феликс легко хлопнул его по руке, чтобы он перестал. Бан Чан думал долго. Перспектива взращивать в младших воришек его не радовала, но это было самым безобидным, с чем они сталкивались в своей жизни. Там, откуда они сбежали и где жили долгое время, за воровство в лучшем случае отсекали по одному пальцу за каждую вещь, если узнают. Было страшно, что кого-то могут поймать и вернуть назад. Умышленно никто их не искал, только радуясь тому, что избавились от лишних ртов и проблем. Но если кто-то возвращался, его больше не считали человеком. Его и до этого с трудом можно было назвать таковым, но при нынешнем раскладе с них разве что скальп могли снять и развесить органы гирляндой по коридору. Они там не свои. Не были и никогда не будут.              — Как бы ты сейчас ни загонялся, у нас все равно выбора нет. Оставь это им, — кинул Минхо, высматривая непонятно что перед собой.              Под руганье младших и споров из-за игры машина вскоре въехала в жилую зону.