мальчик с волосами из скошенной соломы
7 ноября 2021 г., 02:58
Звук пощечины отозвался эхом в другой комнате.
Руки по бокам сжались в кулаки также быстро, как и разжались, оставив на ладонях кровавые лунки от ногтей.
— Сколько раз я тебе говорил так не поступать? — следом почти сразу же последовала следующая оплеуха. Больно уже не было, только щека по очереди то горела, то немела. — Каждый раз одно и то же.
Хенджин, так звали несчастное дитя, не успел даже толком зайти домой: толкнул дверь, скинул сумки на пол и сразу же получил увестистую пощечину. Будто его только за этим и караулили.
— Что это за безобразие? — мужчина хватает ребенка за отросшие и пятнами покрашенные волосы, тянет наверх, заставляя того подняться следом, лишь бы уменьшить боль. — Почему каждый раз, когда ты ездишь к бабушке, ты возвращаешься в таком виде? — мужчина не отпускает, замахивается рукой и отвешивает новый удар уже по другой щеке, рассекает под глазом перстнем с тигриной гравировкой. Хенджин сжимает челюсти, молчит, глотает слезы вместе с обидой. Знает, что так будет только хуже. Между «поругать за проступок» и «поругать за проступок и снова поругать, но уже за слезы» он выбирает первое. Со вторым вариантом он уже был знаком не один раз.
Хватка мужчины ослабевает, как и тело мальчика, но он из последних сил удерживает равновесие на трясущихся ногах. Его отец тяжело и устало вздыхает, кладет руку ему плечо, а Хвану кажется, будто на него весь мир давит своим весом. Еще немного, и колени согнутся в обратную сторону.
— Сын, ты же знаешь, что я хочу для тебя только лучшего и воспитываю тебя так из любви. Я хочу, чтобы ты был человеком, а не этим, — он осматривает его с ног до головы. У Хвана волосы отросли почти по подбородок, крашеные хной в красный — где-то она смылась, а где-то осталась пятнами. Кеды с разными шнурками, шорты по колено и безразмерная футболка с принтом машины. — Пидором каким-то, — закончил мужчина. — С тобой так дружить никто не захочет.
А Хвану так и хочется сказать, что с ним и без этого никто не дружит. Но не из-за него, а из-за репутации их семьи. Все так и называют их «сумасшедшие какие-то». У него радость в глазах появляется только, когда он ездит на каникулы к бабушке. Та ему все разрешает, уж не знает он, от безразличия или из большой любви — он этими вопросами ей голову не мучает. Мучает другими: а можно мне это? А я могу? А вот это?
— Давно пора тебя перестать к этой сумасшедшей старухе возить, одни проблемы только, — мужчина достает из кармана сигареты и закуривает прямо при сыне в прихожей. Хван с ним частично согласен, вдруг бабка и правда сумасшедшая. — Иди разбирай вещи, мать придет, сострижет тебе все это безобразие. Видеть не хочу.
И Хенджин послушно плетется на негнущихся ногах в самую дальнюю комнату с двумя сумками в руках. Вещи разбирает не сразу, сначала долго рассматривает себя в зеркале. Прощается.
Школьные каникулы кончились, как и ощущение свободы.
Вечером мать осуждающе пытается вбить ребенку абсолютно то же самое: «ты же понимаешь, что мы это делаем из искренней любви к тебе».
И Хенджин им верит, познает родительскую любовь через побои, наказания и крики. Для него это единственный пример, родители ведь и друг с другом себя так ведут. Теплая любовь в этом доме только по календарным праздникам и дням рождения, и та — неискренняя. Скорее картонная, как упаковки с дешевыми подарками.
— Не дергайся, — мать тянет за волосы больно, стрижет быстро и криво своими дрожащими от алкоголизма руками. Они не понимают, что краска с волос смоется в раковину вместе с водой, а детские травмы — нет. Хван, если честно, сам этого тоже не понимает — принимает как должный воспитательный процесс, не ищет им оправданий. Просто любит, как может, своей детской и наивной любовью. Он ведь их ребенок, кто их будет еще любит, если не он, если даже они сами друг друга полюбить не могут.
Картонная любовь кончилась очень скоро, принесла с собой лужи крови и нескончаемый детский плач.
Была ранняя весна. Хенджин колотил в двери соседей, но ему долго никто не хотел открывать, лишь смотрели в глазок, вздыхали в себя и на этом все. Лишь когда он по второму кругу стучался в двери, оставляя кровавые следы на стенах, ему открыли соседи этажом ниже.
Хенджин помнил с того дня все в деталях. Как лестница из 10 ступеней резко стала лестницей из ста тысяч ступеней, и каждый шаг эхом отдавался по подъезду. Помнил, как родители друг на друга орали. Не помнил, о чем, он спустя время перестал вникать в смысл их ссор, потому, что смысла в них не было. Лишь желание друг друга загрызть. Помнил, как отец схватил нож и замахнулся. Потом стало темно — Хенджин зажмурился, но от этого хлюпающий звук, с которым нож вонзился в районе живота, стал отчетливей и громче. Гулял по комнатам и этажам следом за криво стриженным ребенком. Хван помнил, как отец затрясся, сначала от гнева, потом от испуга и осознания. Потом от боли, скрючился и упал рядом, истекая теплой и липкой лужей крови.
Хенджина забрали служащие детского дома, за пару недель до дня рождения. В детдоме к новеньким относились с неприязнью. Особенно сами дети, не считали за своих. Своеобразный обряд посвящения представлял собой обливание ледяной водой посреди ночи, подбрасывание жуков и тараканов в тарелки и под подушку, порчу личных вещей. Да и в принципе все, что возникало в голове безжалостных детей. Обряд считался пройденным, если ты не бежишь к воспитателями и не жалуешься, а просто пережидаешь. Так от тебя отстают, просто перестают замечать и надоедать. В лучшем случае могут даже принять в свою компанию, но такое случалось редко. Обычно отбитые от старых групп дети образовывали свои маленькие с такими же брошенными и забытыми.
Хуже было тем, кто жаловался. От них не отставали никогда, караулили у туалета, крали одежду после душа, особо извращенные свешивали с окна вниз головой и заставляли пить воду из унитаза. На все синяки и царапины у пострадавших была одна отмазка «споткнулся на улице и упал». Воспитатели верили из нежелания во всем разбираться.
Хенджин был таким, не знавшим правил и попавшим в детдом в период всеобщей агрессивности. Ему доставалось даже от тех, над кем еще буквально недавно издевались точно так же. Он сначала не придал значения тому, что под его кроватью лежит чье-то грязное белье, под потолком бегают тараканы, а в тарелке пахнет прокисшим молоком. А потом его подкараулили у туалета, облили водой с хлоркой и убежали, пока по полу перекатывалось ведро. Повезло, что Хенджин успел закрыть глаза и отвернуться, иначе в лучшем случае просто плевался бы слюнями. Ревущим в туалете его нашел Бан Чан, расспросил про все и отвел в свою комнату, дал полотенце и чистую одежду, которая оказалась больше на два размера и висела неуклюжим мешком. Зато пахла пеной для бритья и гелем для душа.
Хенджин, с детства привыкший к выражению любви через агрессивность, искренне считал, что понравился детям, пока ему все не объяснил Бан Чан. На следующий день к нему никто не подходил, в последующие — тоже. Только расклеили как-то несколько плакатов о том, что «Хенджин ссыкло», раз обращается к старшим. Против старших не шел никто, даже если их и превосходили числом. Они считались элитой, а их протеже обладали статусом неприкосновенности.
Бан Чан стал покровителем Хенджина, договорился с воспитателями и добился его переселения в свою комнату. Там, помимо Бан Чана, еще жили Чанбин, Минхо и Хан. Хенджин в первый же день поцапался с Джисоном. Успел чуть позже поругаться и с Минхо, потом ходил с наклеенным пластырем на всю щеку. Только с Чанбином и Бан Чаном не ругался, одного боялся, перед вторым трепетал и считал своим героем. Еще через какое-то время о нем вообще перестали говорить, и он перерос ту стадию новичка, которому по-всякому пытаются насолить. Не отрицал, что этому подсобили Бан Чан с Чанбином, и все же жить стало немного спокойней.
И Хван вдохнул полной грудью, настолько глубоко, насколько мог. Ощущение свободы и дозволенности пришло тогда, когда он в первый раз высветлил волосы и не получил за это нагоняй. Этого, казалось, вообще не заметили. В этом ему помогли девочки из женского крыла — Хенджина они любили. Не за то, каким он был, а за красивую мордашку. Так прямо и говорили, потом томно вздыхали и спорили, на кого он посмотрел. А Хван смотрел просто насквозь. В тринадцать он высветлился в грязный блонд, к четырнадцати отрастил волосы по плечи и вернулся в черный. В ночь перед пятнадцатилетием нашел стащенный кем-то осветлитель и всю ночь пытался вымыть черную краску с волос. Те посыпались как солома, пришлось даже отстричь до подбородка — криво и косо.
Хенджину все казалось, что за спиной стоит мать и больно тянет волосы, большими ножницами отсекая пряди. Больше в ту ночь он не уснул.
