кладбище взрослых травм

«В любом сне, детка, главное — вовремя проснуться» «Дом, в котором…» Мариам Петросян

«И ещё он вдруг понял, что это лето будет замечательным. Оно и было замечательным. И розово-золотые утра, и тёплые дожди и запахи, витавшие в зашторенных комнатах. И птица. Они увидели её однажды на спинке скамейки под дубом. Красивую и яркую, как игрушка, полосатую, с оранжевым хохолком и кривым клювом. Всё лето было как та птица»

«Дом, в котором…» Мариам Петросян

      Комната плавилась от скопления тепла. Солнце лилось рекой и растапливало отдыхающих восковых ребят. В углу тихо похрустывал старый дискетник.              Джисон сидел на подоконнике, сжавшись в комок из комфорта и теплоты. Неудивительно, что Минхо пригрелся на его коленях, нежился, точно кот. Вместе с Ханом существовал тут лишь косвенно.               Сынмин и Бан Чан о чем-то тихо спорили, хотя никто на это не обращал внимания. Йенни прятался под одеялом, иногда выглядывая, чтобы ими, ребятами, полюбоваться. Хенджин сидел на его кровати, перед ним, смешивал акварельные краски и рисовал цветы: ромашки. Одеяло местами пропиталось каплями теплого солнечно-желтого и зеленого, точно цвета пожухлой травы.              Чанбин сидел на полу, сложив руки на груди. То ли думал о чем-то очень усердно, то ли дремал вместе с Минхо. Феликс сидел позади него, облокотившись. Сцепился своими лопатки с чанбиновыми, точно врасти пытался. Старая, задрипанная жвачка уже не надувалась в пузыри. Только десна царапала и затвердевала с каждой секундой все сильней. По вкусу была похожа на жеваную бумагу. От вишневого осталась порванная упаковка в домашних штанах в выстиранную клетку.              На подоконнике дернулся Минхо. Во сне снова упал с высоты и вряд ли бы приземлился на лапы. Лежал, зажмурившись и съежившись, рукой схватив Джисона за низ ветровки. Сон дотлевал по кусочку и улетучивался вверх. Хан ловил остатки ресницами. Ободряюще похлопал по бедру, за что сразу получил шлепок по руке. И все-таки Ли уходить не спешил, ленно осмотрел комнату и потихоньку возвращался в реальность.              Остановил свой взгляд на Джисоне. Тот выглядел уставшим. Такое всегда случалось после кошмаров. Не своих, чужих, которые он у них крадет. Ловец снов не по своему желанию.              — Спасибо, — тянет Минхо. Хан лишь улыбается и кивает. Вся усталость после кошмаров пропадает сразу, стоит ему увидеть их, ребят, благодарные глаза. А Джисон уже привык. Ночь без кошмаров для него уже сама по себе как кошмар.              — Снова коридоры? — Минхо молча кивнул. Можно было и не спрашивать, но уже как-то вошло в привычку: как чистка зубов с утра, воровство сладостей друг у друга, послеобеденный сон и побег из комнаты посреди ночи, чтобы посидеть на крыше под выдуманными звездами. — Как они уже задолбали, — нахмурился Джисон. Расстраивался из-за чужих кошмаров больше хозяина. Наверное, из-за того, что так и не смог их изгнать. — Просто представляй наш коридор. Нашу дверь, типа. Вдруг поможет, — Хан хотел потрепать Минхо по растрепанным волосам, но тот выскользнул быстрей, чем Джисон успел среагировать. В одном тапке прошаркал к двери и оставил его там же.              Минхо часто снились коридоры. Точнее, один: длинный, с множеством дверей, выбеленный как кожа трупа. Он знает, видел такое слишком часто, для своего-то возраста. Минхо проплывал меж дверей как в гипнозе, не по своей воле заглядывал в каждую и умирал частицами своего тела. И разума.              За первой дверью ему было два года, совсем еще ребенок, ползал по деревянному полу: из-под приоткрытой двери поддувало морозом и отчаянием. То была зима, неуютная и одинокая. Минхо сидел с кучей игрушек и краем уха ловил чей-то плач за стеной. Люди в черных костюмах и белых перчатках сновали туда-сюда и постоянно носили подносы, пачки с салфетками и воду. Минхо снова остался один. Не то, чтобы его это волновало, игрушки были рядом, в углу валялись недоеденные конфеты и закрытые пачки от сока.              За соседней стеной снова протяжно заскулили, точно в агонии. Среди гула голосов слышался вой бабушки. Минхо подполз к двери и заглянул: в центре комнаты стояла деревянная коробка черного цвета, в ней — спала мать, красивая, в платье с золотыми вставками, только бледная. И все никак не просыпалась от чужих громких голосов. Минхо позвал ее, вместе со всеми. Но она не откликнулась. Ни первый раз, ни второй. Минхо заскулил вместе со всеми, больше из-за того, что она его игнорирует.              Остальные ведь тоже из-за этого завывают волками?              Его вывели из комнаты сразу, стоило его детскому плачу прорваться сквозь гул голосов. Больше он мать не видел.              Минхо снова оказался в коридоре, все в том же, холодном, пустом и заброшенном. Бесконечном. Слишком тихом.              Во вторую дверь он зашел пятилетним мальчиком. Руки в подсохших царапинах от уличных котов, за спиной рюкзак с пустой бутылкой из-под воды и пакетом из-под дешевых сосисок, что продаются в ларьке за углом. Вернее, там продаются хот-доги за копейки, Минхо так и покупает их десятками. Тесто с засохшим соусом жует сам, а сосиски растаскивают уличные коты. Он не против, сам подкармливает их. Подружиться хочет, но те ни в какую, так и цапаются. Ну ладно, думает Минхо, они хотя бы прибегают к нему, как завидят, это уже что-то. Так, даст бог, и оттают к нему.              Минхо пробирается внутрь своей квартиры, старой и пропахшей кислотным запахом застоявшегося соджу. Под ногами позвякивают бутылки и шуршат обертки от быстрорастворимой лапши. Под потолком дотлевает дым, — и его детство — на диване спит отец, укрывшись грязным одеялом. Пахнет спиртом, табаком и потом. Отсюда хочется поскорей уйти, и Минхо собирает пустые стеклянные бутылки в рюкзак, звенит стеклом и нервирует недавно уснувшего отца. Тот что-то мычит себе под нос — кажется, это что-то вроде «поди прочь» и «хватит шуметь» — и зарывается под одеяло с головой.              Потерянных людей вроде как должно быть жалко, думает Минхо. И он долго смотрит на спину отца. Но каждый раз, вместо жалости, в его сердце прорастает отвращение и безразличие. Почти такое же, которое дарит ему отец.              Минхо перестал существовать для него, наверное, сразу после смерти матери (он этого еще долго не понимал, все ждал ее по вечерам в своей постели, долго выбирал книжки, которые она ему почитает, а потом засыпал от усталости и бесконечного ожидания). Отец реже появлялся дома — все вокруг напоминало о погибшей жене, потом и вовсе продал частник и выкупил старый и ржавый дом на колесах. Без колес. Давал себе ложную надежду на побег.              В фургоне было две комнаты, одна из которых кухня. Там отец и поселился, поставил диван и заклеил окна черной пленкой. Во второй жил Минхо, подставлял под ручку стул и прятался на кровати. Иногда сбегал через окно, но, если честно, на побеги его всем было все равно.              Отец отгораживался от Минхо из-за того, что тот был слишком похож на мать, и от этого видеть его было с каждым разом все невыносимей. Иногда, конечно, он приходил в норму, обещал себе бросить беспробудно пить и взяться за голову. Обычно после звонков тещи с угрозами, что та лишит его родительских прав и заберет Минхо к себе. И тот пугался, но не потери единственного сына, той части, что когда-то была их общей, а, скорей, потери попечительства от государства по безработице. Доплачивали еще и за то, что он был отцом-одиночкой. Удобно иметь под боком сына, за которого доплачивают просто так. Живой, вроде сытый, да еще и сам о себе заботится во времена запоя, чем не красота.              Минхо это все стал понимать со временем. Сначала было обидно, но совсем недолго. Он как-то быстро осознал, что от его внутренних обид ничего не поменяется. Поэтому и бабушке, когда та приезжала в город после вахты, он не жаловался. Ему нравилось ездить к ней в спальный район, помогать в небольшом палисаднике возле дома, играть в мяч с забором и, о боже, как сильно он любил присматривать за ее котами. Их было трое, Суни, Дуни и Дори, некогда уличные. Последнего Минхо притащил к ней сам, когда гулял по улицам и увидел забитого под лавочкой котенка, а тот и остался.              Бабушка была по материнской линии, и после смерти своей дочери пеклась о внуке изо всех сил. О родственниках мужа своей покойной дочери она ничего не слышала, наверное, со времен похорон. Хотя и на них присутствовали лишь сестра мужа, которая приводила его в чувство, и его мать, женщина холодная и какая-то слишком отстраненная от мира сего.              Женщина была далеко не глупая, прекрасно все понимала сама и видела, как детство проходит мимо ребенка с глазами-вселенными. Ведь, если так подумать, ребенок не должен знать, где можно сдать стеклянные бутылки и получить за это хоть какие-то, но копейки. Не должен быть тем, кто спасается от пьяницы-отца в своей затхлой комнате ржавого фургона. И уж тем более не должен быть тем, кто каждый раз при встрече звонко смеется и улыбается во весь ряд молочных зубов, будто за его спиной нет трупа матери и полного отсутствия банальной поддержки от отца.              Но Минхо был. Складировал пустые бутылки из-под алкоголя, менял их на деньги и выживал. Как мог и умел.              Когда не должен был.              Он вылез из окна в своей комнате с рюкзаком, забитым стеклом, и снова оказался у другой двери. Из-под нее лился золотистый свет заката, а в воздухе витал запах свежей выпечки.              Минхо было около восьми. Бабушка забрала его к себе, когда отец после очередной попойки чуть не забил ребенка до смерти, когда пытался вытрясти из него деньги.              Внутри тогда что-то окончательно потухло, как и в его глазах, которыми он смотрел на мужчину.              Женщина выиграла суд, лишила отца родительских прав и забрала к себе Минхо в ее старый, немного покосившийся домик. Уволилась и стала торговать овощами на ближайшем рынке. Она часто проводила с ним время, читала книги и делала уроки, готовила его любимый ттокпокки и смотрела так, будто бы пыталась извиниться за все годы потерянного детства. Это льстило, хотя уже и было ненужно.              Еще через год умер отец — от цирроза печени, но Минхо узнал об этом только спустя время. Женщина боялась, что это может окончательно убить ребенка внутри Минхо.              Но убивать было уже нечего.              Ясно, сказал тогда он, и вернулся к котам. Минхо не знал, но догадывался, что за последний год дела у отца пошли совсем плохо. Государство перестало выплачивать ему компенсацию как отцу-одиночке, а пособий по безработице стало не хватать даже на банальные нужды в виде еды — все уходило, точнее, вливалось в него алкоголем. Он разобрал фургон на металлолом, а сам поселился в какой-то заброшке с такими же заброшенными самими собой. У Минхо же от старой жизни остались лишь книжки со сказками от матери и побелевшие маленькие рубцы от тамошних уличных котов.              Казалось, вот он был, вот его и нет. Жизнь отца прошла мимо Минхо, также незаметно, как плывущие по небу облака во время спокойной погоды. Смотришь — вот они тут, а через время вернешься, а те растворились в дневной дымке. Даже забавно.              В следующую дверь Минхо всегда заходил с дрожью в коленях и тягучим, как теплый воск, комом в горле. В двенадцать не стало бабушки. Она умерла спокойно, в своей постели, просто как-то легла почитать перед сном и больше не проснулась.              Лучшей смерти для нее Минхо пожелать и не мог.              Он, если честно, вообще не мог пожелать ей смерти, но раз так сложилось, он был рад, что ее не застала судьба его пьяницы отца или больной матери. Угаснуть за одну ночь, точно свеча, всяко лучше, чем болезненно дотлевать с каждым годом.              На похоронах он был единственным членом семьи со стороны отца. Очень долго стоял возле гроба и слишком долго заливался горькими детскими слезами, самыми настоящими ребячьими и искренними. Почти такими же, какими он душил себя на похоронах матери. Но уже осознанными.              Кошмар его обычно всегда заканчивался перед последней дверью, той самой, что вела в детский дом, куда он попал сразу после смерти единственного родственника, готового взять на себя ответственность за него. Он ворочался во сне, тянулся к ручке двери и всегда просыпался в тот момент, когда слышал за ней чужие голоса, зовущие к себе. Сумасшедший, думал он, когда просыпался.              А потом как-то гулял вечером по темному и пустому коридору меж таких же дверей с его кошмаров и наткнулся на одну, казалось бы, совсем идентичную, но та была… родная что ли? Еще и наклейка на ней была дурацкая. Он заглянул совсем тихо, в щелку, даже звука не издав.              — Ну, наконец-то. А то мы уже заждались, — ответил на его тихое любопытство голос за дверью.              Так началось его лето. В кругу названной семьи из таких же покалеченных и брошенных. Из таких же детей, повзрослевших слишком рано. Из взрослых, оставшихся в детстве, беззаботном и счастливом. В том детстве, которого у них не было.              Минхо прогулялся по коридору, разглядывая двери соседских детей, надо было прийти в себя. За каждой его ждал кошмар из прошлого, он знал это. Но теперь он упорно противостоял тому чувству, что тянуло его заглянуть в каждую и снова испытать этот страх и эту боль.              Теперь он всегда целеустремленно шел к одной единственной двери, в конце коридора, с дурацкой выцветшей наклейкой, — а теперь и приклеенным на двусторонний скотч рисунком — и там его всегда ждали.              Как свет в конце туннеля, усмехался про себя Минхо. Но этот свет его когда-то спас, а теперь всегда ведет по темному коридору к выходу. Тот свет, что превращает кошмары в детские сны, наполненные смехом, соленой карамелью и мягкими перьевыми подушками, невесомостью облаков и теплотой, как разогретое молоко с овсяным печеньем.              Тем самым теплом, что когда-то он дарил бабушке и трем котам, а теперь получает его в двойном размере.              За дверью его молчаливо встречают пониманием, прокатывают по полу второй тапок (один все так же одиноко стоял у двери после его ухода), а на тумбе лежит пачка с соленой карамелью и бутылка воды — уже отпитая, правда, Джисону жажда горло разодрала.              — Ну, наконец-то. А то мы уже заждались, — разлетается по комнате.              — Да я просто в коридоре заблудился. Но ваш гул везде услышишь, — вторит он им. И закрывает за собой дверь кошмаров.              Феликс протягивает ему новую жвачку с клубничным вкусом, а свою старую дожует сам, пускай и раскрошит десна. Чанбин убирает ноги, чтобы Минхо смог пролезть обратно на подоконник к Джисону. Тот, кстати, ждет, разглаживает складки на спортивных штанах, даже подушку достал откуда-то для него. Йенни машет ему рукой из-под одеяла, а Хенджин тянет к нему картину на оценку (получит оценку «посредственно», как обычно, а потом надует губы). Сынмин делает музыку потише, чтобы было удобно уснуть и раствориться в детских снах. А Чан… Чан просто смотрит. И ждет.              Ведь он тот, кто дольше всех дожидался Минхо, еще несколько лет назад, когда тот петлял по коридору забитым котенком.              Здесь хорошо. Наверное, как в том самом детстве, которого у него не было. Ни у кого из них. Но пока они все вместе, время замедляет свой ход и позволяет им вернуть то, что когда-то у них украли.