Фантом

— Кос, я в теме. Вот так вот сразу — уверенно и без тени сомнения. Он вообще всегда был очень решительным. Эту черту Космос в Пчёле просто обожал. — Я в тебе не сомневался, — не скрывает улыбки брюнет. Когда он ступил на скользкую дорожку рэкета, Холмогоров сразу понял, что одному тут придется ой как не сладко — лучше всего иметь дело с теми, в ком он уверен и кому доверять можно на все сто процентов. К кому, как не к друзьям, с которыми они вместе с раннего детства, он мог обратиться с данным предложением? Других вариантов и быть не могло. — Не знаю, Кос, — почесал затылок Филатов, — как-то всё это… Космос собрал их, по обыкновению, в беседке. Сказал, что разговор серьезный будет. Попросил не опаздывать даже, в итоге сам приехал на полчаса позже. Тоже, по обыкновению. А потом выпалил всё как на духу. Витя знал, о чём разговор будет. А вот для Фила это был сюрприз и полная неожиданность. — Не дрейфь, Валера, — Холмогоров присаживается на перила, — нормально всё будет. Как ты хотел, сейчас по-другому нельзя. Человек человеку волк. — Либо ты, — поддерживает Витя, с улыбкой глядя на друга. — Либо тебя, — заканчивает за него фразу Космос, — Пчелиная душа, дай пять! — Иди сюда, Космическое чудище! Филатов покачал головой, глядя на двух друзей. Он, право, не знал, что и ответить. Снег уже весь сошел, обнажил черную влажную землю. Градусы понемногу ползли вверх по шкале термометра, только деревья не спешили распускать листья. По небу быстро бежали тучи, создавая на душе липкое, как грязь под ногами, чувство тревоги. На дереве напротив противно каркнула ворона, и, зашелестев мощными крыльями, восвояси удалилась. Весна — это всегда время перемен. — А потом Белый вернётся, — закурил Космос, выпуская клубы густого дыма, — и его к нам подтянем. Валера бросил взгляд на его пачку — теперь Кос курил дорогие импортные сигареты. — Не думаю, — переключил взгляд на свои старые кроссовки, ковыряя подошвой грязный деревянный пол, — не думаю, что Сане по душе такая делюга придется. Космос усмехается. — Он просто еще не в теме, — переводит взгляд на Фила, — и ты, Валера, еще просто не в теме. — Ну не знаю, — снова качает он головой, — что-то тут, парни, не то. Пчёла, ты то чего? А Пчёлкин буквально сиял, как пятак начищенный. — Думаю, Фил, что тема верняк. — Сто пудово верняк, Фила, — трясёт головой брюнет, — Витя фигни не скажет. да, Пчёл? — ну, — кивает тот. Филатов пересаживается ближе к Виктору, закидывает ему тяжелую руку на плечо. — А как же универ, Витя? Ты же собирался. — Ну, — мнётся тот, — во-первых, одно другому не мешает… — А во-вторых, — встревает Холмогоров, — нахрена ему этот институт? Только трата времени, он сейчас здесь зарубать столько будет, сколько раньше и представить не мог. образование, Фил, это пережиток прошлого. — Ну, не знаю, братья, — подытожил Валера, — я пока ответа не дам. Космос усмехнулся и переглянулся с Витей. — Правильно, Фил, не нужно поспешных решений. Ты понаблюдай, брат, ладно? Двери команды Космосилы для тебя, — тыкает он ему в грудь указательным пальцем, — всегда открыты. Валера по-доброму улыбнулся. — Договорились, Космосила. — Ну вот так-то лучше. Филатов с интересом смотрит на двух новоявленных властителей московских рынков. Кос себе костюм раздобыл — выглядит по-деловому, хотя в школе терпеть такое не мог. Витя одет как раздолбай — в спортивный костюм, на ногах неизменные кроссовки, которым года, наверное, три или четыре, и в кепке, с козырьком назад. И эти парни еще недавно дрались из-за того, кто понесет Кате Абрамовой из шестого «Б» рюкзак, а потом общими усилиями наскребали мелочь на пиццу из столовки на перемене. у Космоса деньги водились всегда, только вот распоряжаться он ими не умел. Зато умел Витя. Интересный нарисовался тандем. — Парни, — с долей серьезности в голосе, — а че по безопасности? Космос словно ждал этого вопроса. Сразу выпрямился, выгнул грудь колесом. — За это, Валерка, не волнуйся, — приподнял он рубашку и продемонстрировал заправленный в брюки ствол. Он явно готовился, чтобы произвести впечатление — сидеть так, очевидно, было неудобно. Пчёлкин от такого зрелища вытаращил глаза и подскочил к другу. — Кос, ты че? — он тянет руку, но Холмогоров тут же убирает её, — Реально что ли? — Но-но, — с нарочито серьезным лицом, — он вообще-то заряжен, это тебе не игрушки. Фил, кажется, к такому повороту готов не был. — Кос, — понизил он голос, — ты... ты где его взял? — не поверишь, Фил, — распирающую гордость скрыть становится уже ну просто невозможно, — купил. Купил на заработанные. Пчёлкина переполняли эмоции — вот это, конечно, да. Всё по серьезному, все по-взрослому. — Ну ты даёшь, — Валера озадачен, — Кос, я так понимаю, дорогу тебе теперь лучше не переходить, да? — Это по-любому, — напыщенно, — да ладно тебе, — смягчается он, встречаясь с тяжелым взглядом, — обижаешь. Со мной вы, парни, как за каменной стеной. — Слышь, стена, — ржёт Витя, — ты хоть стрелять-то умеешь? Космос насупился. И он еще смеет сомневаться? — И ты еще сомневаешься, Пчёлкин? Не стоит так делать. А то познаешь силу Космоса! — в шутку наставляет ствол на него. Кажется, отсюда это и пошло. Витя пораженчески поднимает руки вверх. — Больше не посмею, Космосила, — закатывает глаза, — я поражен и сражен. — Так то, — смеется Холмогоров. — Ну-ну, Кос! — встревает Филатов, — Ствол-то убери! Нехорошо так на друзей наставлять! Холмогоров послушно ствол убрал. И правда, чего это он. — Прости, Пчёла. Ну так чего, Фил, ты пока не с нами, это я понял. Погнали, Витя? — Погнали, брат, — Виктор ловко перепрыгнул через перила. Грязь под ногами противню хлюпнула. — Ну, давайте, — Валера схватил с лавки спортивную сумку, — а я как обычно. — В дворец спорта? — В дворец спорта. Космос тянет руки к Филатову, хлопает по плечу на прощание. Решает вставить свои пять копеек. — Ты, брат, подумай, хорошо? — Кос, — отстраняется, — я тебя услышал. Я подумаю. — Подумай-подумай, — подрулил блондин, — давай, Фил. — Чао, Витя. Валера шлепает по лужам к дороге, провожая взглядом друзей, удаляющихся в противоположном направлении. Внутри что-то сжимается — есть у Филатова нехорошее предчувствие. Не нравится ему эта затея. С другой стороны, возразить по существу ему нечего, да и вообще, не разбирается он в этом. Космос и Витя растворились за горизонтом.

*

— Ну че ты, нормально? Холмогоров тянет к блондину руку, но тот мигом отталкивает ее. В порядке он, в полном. — Нормально всё, Кос. До машины остается совсем немного. Да, помяли их сегодня знатно. Сами виноваты. Не надо было лезть на чужую территорию, вот и поплатились. Это всё Пчёла и его бесконечные амбиции. Космос был на другом конце рынка, когда вдруг почуял неладное. Вити не было уже слишком долго, и это настораживало. Они договорились быть здесь в пятнадцать тридцать, но было уже без двадцати четыре. А Витя не имел привычки опаздывать — тем более, он только купил себе новые часы и не упускал возможности сверить, какой же сейчас час. Когда он подоспел, то увидел Пчёлкина в руках двух амбалов — они катали его по земле лицом вниз, выкрутив руки. Витя из последних сил пинался, пытаясь не допустить подобного унижения в свой адрес, но было поздно. Космоса, конечно, не устроил такой расклад, и он было потянулся в карман за своим холодным железным другом, решающим подобные вопросы в два счета. Но тут же получил подлый сильный удар со спины — прямо по почкам. Это его подкосило и он осел. Потасовка продолжалась ровно до того момента, как Холмогоров все же смог просунуть руку в карман. Ему почему-то показалось, что все это длилось целую вечность. — Руки, блять, убрали! — целится он по очереди то в одного бугая, то в другого. — Ствол, сука, убрал, — цедит сквозь зубы главный. Витя на земле с разбитым лицом, Космос взглядом показывает ему ползти сюда. — Значит так, — Холмогоров серьёзен, как никогда, — пальбы мы не хотим. Сейчас мы с братом уйдем, а вы за нами не пойдете. Расклад такой. — С чего это расклад такой? — смеется. — С того, — сплевывает, — что я уже сказал, что пальбы мы не хотим. Но если будет не по нашему, то все-таки придется. Парень почесывает голову. Переводит взгляд с побитого Пчёлкина на сурового Космоса. Думает еще мгновение, да машет рукой. — Отпустите, — смотрит на громилу справа, — черт с ними. Сюда больше не сунутся. О, конечно же, сунутся, да еще как. Только позднее. Только подготовятся. Откуда этим уродам было знать, что пистолет сейчас не заряжен. Виктор со стоном падает в салон автомобиля. Кажется, у него сломано ребро. А может, и не одно. Холмогоров быстро заводит машину и давит педаль газа в пол. Лучше уехать на безопасное расстояние, чем черт не шутит. Пока они не передумали. — Кос, не гони, — сдавленно. — Нет, Пчёла, — злится, — не гони — это я говорил тебе. Я говорил тебе не гнать на того, на кого гнать нельзя! На того, кто рангом повыше будет, понял? — Ладно, — соглашается, — я был не прав. Не прав, только не бурчи, пожалуйста. У меня сейчас, кажется, голова треснет. Холмогоров бросает на друга обеспокоенный взгляд. Выглядит тот не важнецки, хоть и пытается скрыть это. Никому не хочется признавать, что он проиграл. Да еще так позорно. Всё лицо разодрано, огромный фингал под глазом, тонкая струйка крови из брови. — В такую заварушку ты нас чуть не втянул, — качает головой, прикусывая нижнюю губу. — Боже, Кос, заткнись. Прошу тебя. Космос наконец сбавляет скорость. Теперь автомобиль плавно движется вдоль магистрали. У Пчёлкина кружится голова от того, как переливаются в стекле встречные огни. Но закрыть глаза — все равно, что признаться в том, что ему плохо. А он и в этом признаваться не желал. — Ты не Пчёла, — зло усмехается, — ты оса в жопу ужаленная. Витя не отвечает. Ему стыдно, но этого он тоже не покажет. Этот вечер будет ему уроком. — Куда мы едем? — с хрипом. — Ко мне, куда. Ты же в таком виде дома не покажешься. Хотя бы кровь смыть надо. А то мамку твою инфаркт хватит при виде такого сынка. Глаз — скажешь, что с Филом подрался. — Разберусь без твоих советов. Паркуются у самого подъезда. — Сам вылезешь или помочь? Давай помогу... — Сам, — как отрезал. — Сам, так сам. — А Юрий Ростиславович что скажет на моё такое появление? — поднимает голову наверх, пытаясь разглядеть окна квартиры семьи Холмогоровых. Свет не горел. — Ничего он не скажет, — закрывает тачку, — его нет, он уехал. — Вовремя. — Не то слово. Как знал. Только в лифте Пчёлкин обращает внимание на то, что новый костюм Космоса весь в пыли и грязи. Но, кажется, сам Космос на это никакого внимания не обращает. Наверху Витя сразу падает на диван, успев только обувь скинуть, подтягивает ноги под себя и сжимается комочком. Так меньше болит. Или только сильнее. Пока ещё сам не понял. "Посмотрите на него!" — думает Космос. Такие грозные в делах, и такие несчастные здесь. — Тебе бы в больницу надо. — К черту больницу. Космос уходит в ванную комнату и возвращается с мокрым полотенцем. Садится рядом, диван под ним просаживается, и Пчёлкин съезжает в ямку. — На, — протягивает. Виктор не реагирует, — На, говорю. Реакции так и не последовало. — Приплыли, — со вздохом. Сам медленно кладет горячее полотенце ему на лоб и аккуратно, чтобы не задеть синяк, стирает кровь. Глаза у Вити закрыты, ресницы слегка подрагивают от бушующего в висках пульса, меж бровей залегла глубокая морщинка. Убирает прилипшие ко лбу пряди. Волосы у Пчёлкина такие же пшеничные, как у его первой любви — Таньки Гавриловой. Долго он за ней бегал, в итоге кончилось всё ничем. Ну как, ничем — Витя её увёл. А потом бросил, а Космос сломал ему нос. А сейчас эта Танька не имеет никакого значения. Нос у Виктора зажил, как надо, ни намёка на перелом не осталось. Он ровный и вздёрнутый — характерный. Обычно Холмогорову нравились такие носы у девушек — он видел в этом определенный шарм и, так сказать, изюминку. Космос пугается собственных мыслей и медленно убирает руку со лба товарища, оставив полотенце на нём. Представляет, как выглядит со стороны и хочется себе втащить. И Вите заодно, чтобы не лежал тут такой блаженный. Чёрт с ним, пусть отдохнёт. Он уходит в соседнюю комнату. Закуривает. Одним движением руки дотягивается до форточки, впуская воздух в помещение. Почему-то в районе груди что-то болит, жжется. От этого становится до невозможного противно. Скорее всего, это стресс — сегодня действительно было очень волнительно. Наверное, впервые так, с того момента, как Холмогоров во всё это вляпался. Сигарета заканчивается слишком быстро, он тянется за второй. — Дашь закурить? Витя стоит сзади, придерживаясь за бок. "Воскрес" — думает Кос про себя. — Ты не куришь такие. — Насрать сейчас. — Ну, на. Пчёлкин прикуривает от сигареты Коса. Выпускает густой столб дыма. Космос делает глубокий вдох. — Ты сам-то как? — участливо. — Прекрасно. Лучше всех просто. Витя мнётся. Нервно прикусывает фильтр сигареты. Космос видит, что тот пытается что-то сказать. — ты, Кос... — ему тяжело это даётся, — прости меня, ладно? Я не думал. Не рассчитал. — Потому что слушать меня надо, — смягчается, — ладно, что ж теперь. — Проблемы будут? — выдыхает дым. — Разберемся. Витя кивает и благодарно утыкается лбом в космосовское плечо. Такой привычный дружеский жест. А Космоса от этого почему-то словно током пронзает. Этим вечером Холмогоров понимает, что проблемы действительно будут. Но только у него. И с сегодняшней дракой это никак не связано. Но сегодня он спишет это на помутневший от адреналина разум. А лучше парень с греческим именем запрет эти мысли на замок. И постарается больше такого не допускать.

*

– Опять ты. Констатирует факт, бросая на друга лишь беглый взгляд. Оглядывается вокруг – антураж знакомый до боли в сердце – та самая беседка, в которой прошла их общая юность. Чего здесь только не было: и в соловья-разбойника играли, и в прятки, и с Танькой он тут впервые поцеловался. В четырнадцать стащил у отца настойку – также тут её все вместе с пацанами и распили. Он тогда еще нажрался с ничего и тошнило его не по-детски, аккурат вон за тем кустом. А Валера его за капюшон держал, дабы Кос не запачкался весь в своих же облегчениях неподготовленного молодого желудка. Впервые с Витькой подрался по-серьёзному тоже здесь, даже нос ему сломал, всё, кстати, из-за той же Таньки. Крови было столько, целая лужа натекла. Он тогда сам испугался больше, извинялся долго. Пчёлкин играючи всё простил. А потом Кос впервые просветил и втянул их во всё это – и тоже здесь. А она, беседка, даже не обветшала совсем – выглядит так, как в лучшие свои годы, а не уныло и трухляво, какой он запомнил её в последний раз. – Что значит, опять? – смеется весело, улыбается во все тридцать два так, что аж светло становится. – То и значит, что опять, – хмурится, боясь взглянуть. Витька подходит ближе, присаживается на перила напротив. Ищет зрительного контакта всеми силами. – Ой, да ладно тебе, – говорит чуть тише, словно успокаивая и разряжая бархатом голоса напряженную обстановку, – только не говори, что не рад меня видеть. Я в жизни не поверю. Тяжело вздыхает. Рад он, конечно, рад. Только эта радость дорого ему обходится. – Рад, – признаётся и поднимает глаза. Наконец встречаются глазами, и Космос тает, как снеговик в июльский зной. – То-то же, – по-доброму злорадствует, – даже не обнимешь? Космос зажимается, но сдаётся. Он и не верил в собственные силы, уж по правде-то говоря. – Иди сюда, – расправляет широкие руки, впуская в объятья блондина, смыкает их у него на лопатках. Витя тёплый и родной – как и всегда. Пахнет корично-терпко, по-домашнему уютно. Сердце начинает саднить и щемить. Витя одной рукой держит под волосы, отчего лицо само утопает в ложбинке между плечом и шеей, второй обнимает широкое Косовское плечо. Наконец отстраняется. Выглядит молодым и свежим, как будто ему снова не больше двадцати. Да и одет так же – затертый спортивный костюм с ближайшего рынка, повидавшие виды и жизнь кеды и неизменная бейсболка – обязательно козырьком назад. И лицо, словно в подтверждение всего, такое сияющее и еще ничем не омраченное – меж бровей не запала еще глубокая морщинка бесконечных раздумий и подсчетов, глаза такие смеющиеся и непуганые. И улыбка – искренняя, а не дежурная, к которой Холмогоров уже так привык. И то, не ему вовсе адрессованной. Кому угодно, но только не ему. – Ну, – Витька снова садится на перила, опасно отклоняясь назад, но равновесие его не подводит, – чего расскажешь, чудовище? Космос покачал головой. И это он еще чудовище. – Лучше ты мне расскажи, – жестом обводит окружение, – чё это мы здесь делаем? – А почему нет? – закуривает, протягивает Косу, но тот отмахивается, – А, точно, не куришь же такие. Пардон, месье. Просто захотелось вот сюда, как в старые добрые. Вот и всё. Космос невольно съеживается на ветру – беседка голая, ничем не защищенная. Витя же расслаблен – ветер ему нипочем. Курит в своё удовольствие, как будто год не курил. Вот уже полез за второй – шуршит по карманам. Щелчок зажигалки – в миг озаряет лицо. Снова взгляд на Коса. – Мне здесь тоже нравится, - признаётся, - хорошее место. – Угу. Помнишь, как подкатил сюда на Линкольне в первый раз? Вот я офигел тогда, Кос, знатно. Первая машина, как никак. Да еще какая! Такая только у тебя и у Майкла, мать его, Джексона! Сашка еще вернулся в тот день, помнишь? За ним поехали, ну? – улыбается. – Помню, – улыбается тоже, расслабляется, пропускает поток приятных воспоминаний в сознание, они подобно сладкой неге лечат раскаленную адским пламенем вины душу. – Эйфория, – тянет Пчёла, – чистая эйфория. Я тогда думал, что лечу, Кос. Просто как будто и правда крылья за спиной выросли. Окна нараспашку – ветер в лицо, волосы развиваются и горячий воздух по щекам. Куришь – и курить легко, в легких не чувствуешь осадка. Смеешься – да хоть до колик в животе. А если дружишь – то так, что за друга хоть жизнь отдашь. Да что там жизнь – последнюю жвачку, блин, отдашь ему. М-м, Космосила? – Угу, – снова опускает глаза в пол – всё такой же грязный и деревянный, – или пополам поделишь. – Или пополам, – охотно соглашается, кивая. Всё качается на этом хлипком перилке, вот-вот, кажется, упадет. Да всё не падает. Сквозь тучи проглядывает наглое весеннее солнце – раззадоривая своими яркими теплыми лучами. Космос грузно подставляет уставшее лицо под его нежные ласки – в Москве в такое время - это редкость. Это откровенная удача. И пусть она улыбается ему только во сне. Как и Пчёлкин теперь – только во сне. Сердце сжалось в какой-то болезненной судороге. Витя это словно почувствовал, подсел ближе. Закинул руку через плечо, второй растрепал и без того растрепанные волосы. Улыбается. Всё также улыбается. А Космос бы и рад улыбнуться в ответ, да всё как-то тяжело идет, словно оскал выходит – потому что с болью вперемешку. Не может он иначе, никак не может. Иначе бы не был он собой – Космосом-Юрьевичем-Холмогоровым – человеком-большим-сердцем. – Хей, ты, – Витя болтает ногой по деревяшке, – я знаю, что настроение может поднять. Веришь, нет? – Ну? – поднимает на него глаза. – Так вон, – машет головой куда-то в сторону дороги, роняет на лицо пшеничные длинные кудри, и тут же сдувает их, - погляди, чё там стоит. Узнаешь? Узнаёт. Узнаёт, черт возьми, еще как узнаёт. – Вить, – подскакивает и даже смеется, – ты чё, серьезно? – Ну так, – встаёт друг, – поехали, чё? Покатаемся. Покатаешь меня точнее, как обычно. А? А Холмогоров уже и сам несется на всех порах к своему Линкольну – как же давно он не видел его. Хоть и знает наяву, где он – да хоть в любой момент можно рвануть, да толку-то, если это всё никогда не будет как раньше. А здесь – оно ровно так. Ровно, как и раньше. Горланят песни, смеются, чавкают жвачкой – и правда, последней, по половинке на двоих, каким-то чудом найденной на самом дне кармана пальто. Космос даже забывает о том, что это всего лишь сон. Чего уж там – забывает о том, как оно теперь всё на самом деле обстоит. – Смотри, – Пчёлкин кивает на тачку слева, – пободаться хотят, черти. И правда, газуют, газуют – только лиц не видно – тачка знатно затонирована. Но разве это мешает – только раззадоривает больше. – Хрен что получится у них, – усмехается Космос. Как только светофор загорается пронзительным зеленым – жмёт на газ что есть мочи – команда Космосилы вырывается вперед с непреодолимым отрывом. Витя высовывается в окно и показывает им фак – ржёт, хохочет как ненормальный, едва не вываливается наружу, Кос и сам смеется, хватает его за шкирку и тянет обратно. – Угомонись, – хлопает по плечу, – а то сам ща по дороге размажешься, Пчёла! – Ой, нашел чем пугать! – хмыкает, всё еще поглядывая в зеркало, – Размажутся здесь только их шансы на победу! Колесят по городу, пока сумерки не сгущаются так, что дорогу едва разглядеть можно. Но Космос нужный путь и с закрытыми глазами найдёт – поворачивает в знакомый двор, паркуется у правильного подъезда. Витя откидывается на сидение – ну, вот, кажется и приехали. – Ну что, – смотрит в глаза с какой-то грустной усмешкой, – я пошёл. Холмогоров разочарован. – Ну и куда ты пошёл, Пчелиная твоя башка? Посиди, чё ты. Время-то детское еще. – Рассвет скоро. – Какой рассвет? – усмехается и тычет средним пальцем куда-то в район спидометра, – Одиннадцать тридцать пять. Не смеши меня, Витя. Пчёлкин качает головой. – Тут-то – да сколько угодно может быть. А там, – кивает почему-то назад, – там рассвет скоро. Вставать тебе скоро, Космос Юрич. Холмогоров почему-то резко начинает всё осознавать, и от осознания этого ладони потеют, и голова кружится. – Да ну нет. – Да ну да. Минута проходит в полной тишине, нарушаемой лишь скрипом шершавых пальцев по рулю. Холмогоров сглотнул. – Пчёл, – опять чернее тучи, – не уходи, а, – чувствуется, как тяжело даются ему эти слова. Витя лишь вновь трясёт головой. – Не могу, Кос, надо. Ты же знаешь. Тянет руку к Холмогорову и снова, в очередной раз, проходится по волосам. Брюнет послушно всё терпит, невольно поддаваясь тёплым ладоням. – Увидимся, – мгновение, и дверь Линкольна громко хлопает, и Косу кажется, что это словно удар по затылку – такой же обидный и выбивающий все мысли прочь. Провожает взглядом удаляющуюся фигуру, секунда – и он словно растворяется в пространстве. Мгновение – и всё закружилось, завертелось так, что к горлу подкатывает. Космос открыл глаза.