Фантом

— Кос, да ну соберись ты, а! Валера смеется, когда пьяный Космос, уже слабо представляющий, как он сейчас вообще сможет выйти на сцену, тыкает ему под ребра барабанной палочкой. Тот отбирает у него сначала одну, а потом и вторую, прячет за спиной, будто от маленького надоедливого дитя. Холмогоров тут же насупился, словно подтверждая этот статус, руки свои большие тянул, выворачивался весь, да с Валерой шутки плохи, бесполезно всё было. В итоге обижено пыхтя, осел обратно на диван, отчаянно скрипнувший под его весом, руки на груди скрестил, нахмурился, стал похож на грозовую тучу. Фил лишь головой покачал, да усмехнулся с нелепой картины — Космос Юрьевич, конечно, тот еще персонаж. Витя стоял у окна напротив и лишь наблюдал за друзьями, изредка вставляя свои пять копеек, да посмеиваясь с них. Курил уже третью сигарету подряд, неловко роняя пепел себе на ботинки. Всё это выдавало в нём глубокую задумчивость, даже озадаченность некую. Его бойкой натуре подобное было совершенно не свойственно. — Пчёла! — звонкий Косовский голос подло вырывает из объятий грузных мыслей, — Ты видал, чё Фил творит? Забрал мой инструмент! Каково это, а? Теперь я как художник без холста и красок! — Не инструмент, а палочки всего лишь, — Валера в доказательство махнул одной, а затем ею же почесал спину, — и скажи спасибо, что всего лишь отобрал, а не настучал по твоей головёхе бестолковой! Я тебе что, Кос, говорил? Не нажираться так, хотя бы, блин, до вечера! А ты на ногах уже еле стоишь! Чудище Космическое! — Я и не нажиржа.. Не нажирался! — как-то не очень убедительно возразило чудище, икая, — Витя, скажи ему, ну! — Ну! — брякнул Пчёлкин, выпустив дым из раздутых ноздрей. Он и сам был уже не первой свежести, бутылка виски в его руках была скорее наполовину пуста, нежели полна, но на сей раз алкоголь действовал на него скорее меланхолично, вгоняя в грустные думы, нежели будоражаще, как на Холмогорова. И последнего этот факт откровенно бесил, ведь он хотел веселья, хотел кутить, а не лицезреть унылую Пчёлину мину. — Да это тебя — ну! — снова надувается Космос, закатывая глаза и откидываясь на спинку дивана, — Баранки гну! — передразнил запоздало. Пчёлкин усмехнулся и отвернулся к окну — уже вечерело, сумерки плавно опускались на город, окутывая его особой атмосферой и уютом. Небо было чистое-чистое, ни одного закатного облачка не нарисовалось на горизонте — просто идеально для запланированного праздничного фейерверка. Кстати о нём — надо бы не забыть дать указание Максу, пусть возьмёт на контроль. Потому что он, Витя Пчёлкин, собирается нажраться подобно своему долговязому другу, и контролировать он больше ничего не сможет. Не сможет, да и не хочет. — Витя, — Фил улыбается, — ты чего такой загруженный? Всё в порядке, брат? Виктор развернулся к друзьям, присел на самый краюшек подоконника, больно врезающегося в бедро. Натянуто улыбнулся в ответ. — В полном, брат. Да не был он в порядке, конечно. И чувствовал себя откровенно паршиво. Но признаться в этом было сродни измене родине. Поэтому он и молчал в тряпочку, курил, как в последний раз, словно едкий табачный дым мог прогнать из его черствого сердца внезапно зародившееся тонкое чувство. Чувство запретное, недопустимое — чувство к чужой жене. Уже жене. Ольга сегодня расцвела для него подобно аленькому цветочку из детской сказки. Случилось волшебство её кроткого, но уверенного взгляда, коснувшегося его души сквозь лёд кристально голубых глаз. И лёд этот тронулся. И Витя, видимо, тоже тронулся, но умом, иначе он не мог объяснить такого феномена. Ведь Оленька была последним в этом мире человеком, в которого ему стоило бы влюбляться. Но было, кажется, поздно. Слишком поздно. И теперь он, несчастный, планировал глушить эти чувства в море алкоголя и океане веселья. И если с первым пунктом перебоя не наблюдалось — кажется, столько элитного спиртного он не видел, пожалуй, никогда в своей жизни, то со вторым был откровенный напряг — веселиться почему-то ну никак не получалось. Вот даже внимательный Фил уже заметил его кислую рожу — всё, хана, пиши пропало. Актер из него никудышный, всё по его физиономии нелепой читается, словно по книге открытой. — Ну ладно, Пчёл, — Фил смотрит внимательно, с полуулыбкой, словно пытаясь всё же в чем-то его обличить, — в душу, брат, лезть не буду. — Правильно, — тушит сигарету о подоконник и щелчком отправляет бычок в урну, — нечего там делать, в душе этой. Одни потёмки там. Смеются. Космос шутку не оценил. А не оценил, потому что не понял. — Ну и чего вы ржёте? — тоже закурил, ногу на ногу закинул, — Пчёла, ты мне лучше скажи, когда мы там выходим? Скоро? — Скоро, — отвечает почему-то Валера, — скоро, Космос. Сейчас танец молодых, а потом сюрприз. Виталя должен знак подать, и выходим. Я всё объявлю, можешь не волноваться. Холмогоров прыснул смешком. Уж он-то не волновался, это точно. — Сюрприз, ха! — чуть не подавился дымом, — Это мы-то, Фила, сюрприз? Валера смерил его осуждающим, снисходительным взглядом. — А че, не похоже что ли? Может, бантиком еще повяжемся, для большей презентабельности? — Вот и я хотел бантик предложить. А то, блин, недостаточно, как ты сказал, презентабельно. Ненарядно! — выпалил. — И чего это не нарядно? — Филатов тихонько выглянул в зал, про себя отметил, что пора выдвигаться, — Ты вот, Кос, в каком костюме. Витька какой нарядный, а! Похититель женских сердец. Я тебе, Пчёл, говорю — свидетельница — точно твоя. Глаз от тебя оторвать не могла. Раздевала мысленно прямо там. Виктор закатил глаза. — Шикарно, чё. — Угу, — кивает Холмогоров, — говорят, чтобы брак был крепким, свидетелям переспать положено. Слыхали? — Слыхали, — ржёт Фил, — так что, Витя, у тебя сегодня карт-бланш на подобное свинство! Зеленый свет горит! — Зеленый, Пчёла, — подскакивает Космос, хватая с дивана свои палочки, про которые и позабыть уже успел, — идём, что ли? — закидывает Вите тяжелую руку на плечи. Особенно тяжелую потому, что хозяин ее безнадежно пьян и габаритам своим отчета не отдаёт. Блондин невольно проседает под весом товарища. — Идём, Кос. — Погнали, парни, — Валера смеется и обнимает их сзади, — сейчас тут всё зажжем. Витя поёт как профессионал, по крайней мере, так кажется Космосу. Так, как будто зарабатывает этим себе на хлеб, так, как будто от этого зависит, будут ли сегодня вечером сыты по крайней мере семь голодных ртов на старенькой кухне в однушке на окраине столицы. Он и раньше любил слушать его голос, но то ли антураж добавляет красок, добавляет атмосферы, то ли Виктор тянет так, как никогда ранее. Старается, артист. И костюм его, правда, очень идёт ему, подчеркивает фигуру и оттенок весьма удачный — не обманул Валерка. Он словно летит, а алкоголь, продолжающий литься рекой, лишь добавляет ему грации. Удивительный человек этот Витя Пчёлкин. Космос трясёт головой, прогоняя мысли прочь — он что, любуется им что ли? Другом что ли своим лучшим? Еще чего не хватало. Он, конечно, откровенно пьян, ну и что же теперь, не терять же отнюдь рассудок? И всё-таки любуется, да. Ладно. Признаться самому себе труда не составляет. Да и чёрт с ним. Чёрт с ним. А Витя смотрит только на неё, на Ольку. Вон он, паразит, чего так тянет-то. Космос Юрич не дурак, его не проведешь. Да и Пчёлкина он знает слишком хорошо, чтобы не заметить явных изменений в его стандартном поведении безразличного наглого мужлана. Тут явно что-то кроется, что-то иное. Что-то, чего ранее Холмогоров никогда не видел в его глазах. А что в его глазах? Неужели, тоска вперемешку с грустью? Грустью из самого его нутра, из самого сердца. То-то и оно, брат. Кажется, ты попал. Откровенно попал, Витя. И тут снисходит новое открытие — оказывается, ему это неприятно. Удивительно, но это абсолютно так. Неприятно, что что-то может увлечь Витьку сильнее, чем его, Косовские, понимаешь, шутки юмора, да незатейливые фразочки. Блондин же весь вечер пропускает всё, что Космос ему талдычит, мимо ушей. А Холмогоров не привык к такому обращению. Особенно от Витьки не привык. Ведь он всегда Коса с открытым ртом слушал, с самого раннего детства, а тут вот оно что. Запал на невесту друга. Так еще и чью — Сани! Ох, лучше ему, конечно, отвести свой взгляд пронзающий прочь. Да как можно скорее — Белов что ли церемониться станет? Ох, Пчёла-Пчёла. И вдруг почему-то становится жалко. Только не себя любимого, а Витьку. Ведь положение его незавидно, если не сказать, безвыходно. Хотя, как мог сейчас чувствовать брюнет, его собственное положение от этого всего не далеко ушло. Поэтому мысли эти надо гнать прочь. Прочь из головы, пока они там корни не пустили и бог весть к чему его, пьяного и безвольного, не подтолкнули. Запереть на замок, на тысячу замков, и забыть. Забыть и переключиться. Благо, есть на что, а главное, на кого. Вот этим он, пожалуй, и займётся. Однако, по исходу вечера он понимает, что выходит только напиться до беспамятства. Девушки, Ольгины подружки, конечно хорошие, воспитанные, да еще и весьма собой не дурны, но к обществу такому не привыкли. Наверное, как раз потому, что воспитанные. А пьяное болтливое двухметровое тело им не пристало терпеть. Хоть и тело это было щедро и согласно на всё, да толку то. Находит себя в курилке, прислонился грузно к стене грязной. Видимо, легкая полудрёма напала так внезапно, что он чуть сигаретку свою не выронил, да чуть не прожег ею свой новый костюм. Спасло ситуацию лишь то, что она прилипла фильтром к его потрескавшимся губам — так и повисла. Усмехается сам себе. Вот учудил. И правильно говорят про него — Чудовище Космическое, он оно и есть. Переводит взгляд и не ожидает обнаружить Витю. А он, как ни странно, обнаруживается. Стоит, привалившись подобно ему, Космосу, к стене, и курит. Курит очевидно давно, пепельница его переполнена бычками, а пепел некультурно продолжает лететь вниз. Взгляд стеклянный — очень пьяный был Витя — но стоял на ногах уверено, крепко. С Космосом и в сравнение не шло его состояние. Держится достойно, молодцом, даже спину выпрямил, грудь колесом — орёл. Холмогоров переваливается с ноги на ногу, бросает свою сигарету и подходит ближе. Повиснуть на Пчёлкине кажется и самой лучшей и самой ужасной идеей на свете, но пьяное сознание тормозов не знает. Утыкается носом Витьке аккурат в макушку. Вдыхает глубоко-глубоко. Пахнет сладко-терпко, приятно-дурманяще. Дышит ему в шевелюру горячо и пьяно. Пчёлкин не двигается. Потому что движение сейчас — это боль, это потеря равновесия и, возможно, самообладания. Стоит как истукан и курит, курит. — Вить, — бормочет, сам толком не зная, что хочет сказать. Язык его — враг его. — М? — не своим каким-то голосом отвечает. Голос словно тоже стал хрустальным, каким-то хрустящим, словно жесткой подошвой по битому стеклу. Вместо слов, незначащих ничего, Космос сползает лицом ниже, куда-то в район виска, чувствует губами биение чужого пульса. Эта пульсация порождает иную, но уже в его собственном теле. Так странно и так волнительно, что сердце куда-то словно проваливается, пару ударов пропуская, и начинает биться быстрее. Аритмия какая-то. Витя и сам пыхтит — тяжело во всех смыслах. И от веса товарища, повисшего на нём, и от дум своих обременяющих. Железная его невозмутимость рушится под действием всего выпитого, выкуренного и надышенного брюнетом ему в висок. Сознание слишком чистое, настолько, что реальность не кажется таковой более, наоборот — всё больше кажется ему чем-то похожим на сон. Сон беспокойный и словно в бреду. Поворачивается к Холмогорову — его лицо оказывается слишком близко. Чего ты, Витя, собственно, ожидал, чувствуя ранее чужое дыхание на щеке. Удивительное дело. Смотрит ему прямо в глаза — а глаза-то Косовские шальные, глубокие и бездонные, как ночное небо полное звёзд. Глядит на Витю безотрывно из-под густых черных ресниц, носом своим огромным его переносицы касаясь. И дышит. Дышит почему-то с надрывом. И жаром от него веет — словно болен он, а Виктора от этого озноб пробирает. Буквально передергивает все тело. Но и взгляд сам отвести прочь он не в состоянии. Большие ладони накрывают его лицо — кожа рук шершавая и больно цепляет. Соскальзывают по волосам, дальше по телу, вниз, тормозят в районе талии. Сухие губы не целуют, а словно мажут по бледному лицу. Остатки сознания умоляют остановиться, не делать того, о чем он может пожалеть. И пожалеть очень горько. Пугает то, что Виктор ему совсем не помогает — давно мог вмазать по его пьяной роже, подлым ударом пробить по рёбрам — а он просто стоит и терпит. И Холмогоров тут же отстраняется, словно понял для себя что-то страшное, скатывается вниз по стеночке прямо на грязный пол. Витя мгновение спустя опадает рядом. Оба дышат тяжело, и Космос всё еще удивлён, что ему мало того, что до сих пор хорошенько не вмазали, так еще и сидят с ним рядом, практически вплотную. Наверное, Виктор слишком пьян. По нему так и не скажешь, конечно, но он тот еще партизан. Своих состояний, явок и паролей не выдаёт. — Парни! Холмогоров вздрагивает. Фил, чёрт бы его побрал. Как же он вовремя. — Вы чего расселись? — смеется с их тупых пьяных лиц, боязливо уставившихся на него. Как котята нашкодившие, ей-богу, — Там, — показывает пальцем куда-то наверх, — салют. Салют сейчас будет. Витя резко подрывается с пола, чуть не падая, но равновесие сохраняет, хоть и с большим трудом. Брюнет провожает его тяжелым взглядом. — Салют, — извергает из себя слово Виктор, — Салют, Кос. Пошли смотреть. — Погнали, Кос, — Валера подходит ближе и тянет ему руку, помогая встать, — тяжелый ты, собака. Погнали скорее. Надо же посмотреть, на что мы столько бабок угрохали. На вечернем воздухе Холмогорову становится легче. Легче во всех смыслах этого слова — дуновение пыльного ветра выдувает из его больной головы лишние мысли, сомнения, а из сердца — совершенно, как он изо всех сил пытается убедить себя, лишние чувства. Выдыхает. Виктор все так же стоит рядом, грустным взглядом провожая молодых — они идут в самый центр, где вид на фейерверк будет самым шикарным. Сашка поднимает Олю на руки, целует крепко и слишком страстно, слишком для всеобщего обозрения. Слишком для Вити. Черное небо озаряется яркими цветами разноцветных огней — один за одним они сверкают, щелкают, разливаются подобно тысячам взрывов ведерок с краской. Космос поворачивается на Витю и видит отражение сей красоты в его широко открытых глазах. И зрелище это кажется ему чуть ли не прекрасней того, что происходило в небесах. Становится противно от себя и собственных соображений на этот счёт. Отворачивается и уходит назад. Витя оборачивается ему в след — провожает рослую тёмную фигуру буквально мгновение, роняет взгляд в пол и возвращает его к небу. И правда — на такое не жаль было и недельной выручки — салют удался. И день удался. У кого-то. Быть может, даже и у него.

*

— Не смотри ты на нее так. Пчела переводит на Космоса задумчивый взгляд, который вмиг наполняется смущением вперемешку с подступающей к горлу ненавистью. — На кого? — конечно, он понял, на кого. Легкий шлейф ее парфюма, кажется, все еще витал в воздухе, пробиваясь даже сквозь сигаретный дым, которым пропитался весь офис. А собственный вопрос кажется бесконечно тупым. — На Ольгу. Пчёлкин морщит нос и закусывает губу. — А это не твоё дело, понял меня? Я тебя, блять, забыл спросить на кого мне смотреть или не смотреть. Космос грустно ухмыляется. — Смотреть мне на тебя тошно. Ты так жалко выглядишь, Пчёлкин. Видел бы ты себя со стороны. Витя вскакивает с подоконника, достает из мятой пачки сигарету и зажигалку из кармана плаща — один щелчок — и полумрак офиса на мгновение озаряется желтым огнем. В его свете глаза Вити сверкнули полным презрением. — Ты себя видел, Козёл? Нет, Кос, ты, блять, скажи мне — ты давно себя видел? Долбанный нарик — вот, на что смотреть жалко! — А ты стрелки не переводи, — снова ухмыляется, — про себя я все знаю. Плевать я хотел. — А я плевать хотел на твое мнение — глубокая затяжка, — ты здесь какого черта сидишь? — на выдохе. — Работаю, — Космос тоже потянулся в карман за пачкой, потому что иначе продолжать невозможно, только вот зажигалку он там не нащупал. Потерял, кажется. Просить огня у Вити сейчас кажется унизительным, но тот, глядя на телодвижения друга, понимает всё без слов и буквально швыряет ему свою — тяжелую и с гравировкой. С глухим звуком зажигалка приземляется на угол стола, отскакивает и падает Холмогорову на колени. Косу это кажется забавным. Пчёлкин — сраная истеричка, которая почему-то считает необходимым сохранять тупое наигранное спокойствие и безразличие, даже если внутри всё горит огнем. Но Кос-то знает, что это всё до поры до времени. — Вот и работай, блять, — Витя отвернулся к окну. Сумрак опустился на тихую улицу, окутывая ее прохладным влажным туманом — кажется, он практически осязаемый, такой густой и приторный, что каждая затяжка дается всё тяжелее. Из форточки слегка потянуло — но даже это дуновение не способно охладить жар помещения, в котором буквально закипают два некогда самых близких друга, брата, соратника, в конце концов. — Ты ей не нужен, Пчёлкин. Она с Саней, — Космос с упорством мазахиста повторяет это, исподлобья поглядывая на темный силуэт у окна, словно ожидая, когда терпению придет конец и друг взорвется, — у них любовь. Настоящая, Пчёл. Даже из-за спины Холмогоров чувствует, как у Виктора сводит скулы. Он словно слышит скрежет его зубов. — Не рассчитывай, что я сорвусь и надаю тебе по морде, — сухо, и как будто с усмешкой — такой ненастоящей, что Космосу хочется кричать "я подловил, подловил тебя, ублюдок!", — я об тебя руки пачкать не хочу. Холмогоров удивленно вскидывает брови, а большие губы расплываются в гримасе злости, идущей из самого сердца. Удивительно, Космос хотел поговорить вообще о другом, может быть, на путь истинный друга наставить (лишь может быть), вразумить что ли. Ну или сам хотел в это верить. Но Пчёлкин всегда умудрялся сменить тему разговора в таком векторе, что кроме как разбить к чертям собачьим его самодовольное лицо, уже больше не хотелось ничего. Вообще. — Ничего себе, как мы заговорили! Не желаешь руки об меня пачкать? Ты что ли чист, как белый лист? Ты сам по локоть в дерьме, урод! Связался с черножопыми и рад, деньги теперь рекой польются, да? — Заткнись, ты понял меня, — Пчёлкин все же начинает звереть. — Нет, это ты заткнись, — резко сбрасывает пепел щелчком пальца, — ты пропащий, Пчёлкин, понял меня? Они тебя там грохнут, чуть что не так, и закопают — да и хер бы с тобой, ты, блять, — последняя затяжка и сигарета отправляется прямиком в пепельницу, — своих кидаешь, а всё ради чего? Вонючих грязных зеленых бумажек! Тебе мало, ты скажи? Мало, Пчёла? Витя мотает головой, просто не веря своим ушам. — Ты еще ствол на меня направь, Кос! Прямо как ты любишь, а? Давай, сука, лиши их забот — чуть что не так! — то ли шипит, то ли рычит Витя, глядя Космосу прямо в глаза. Кос в свою очередь безотрывно смотрел на Пчёлкина. — А я направлю, — и правда, направил, — ты думаешь, что самый умный здесь? Фил и Белый говорят: Пчёла наш брат, он наш брат! К чёрту такого брата, вот что думаю я! И всегда скажу тебе это в лицо. Пчёлкин расхохотался, и этот смех снова такой ненастоящий и так сильно раздражает, что Холмогоров вскакивает с места и теперь целится Вите прямо в сердце. "На понт решил взять, сука" — проскальзывает мысль и исчезает где-то в недрах сознания. Все-таки, привыкнуть к тому, что на тебя направляют холодное оружие, нельзя, сколько бы раз в твоей жизни это не происходило. Каждый раз легкий холодок в сердце и слегка потеют ладони. — Ну так и что, стреляй. Стреляй, если легче будет. М? Чего ждешь, космическое чудовище, херачь. И Космос стреляет. Промазывает, конечно, специально — пуля со свистом разбивает цветочный горшок Людочки — с ее любимым, на секундочку, фикусом бенджамина. Осколки и земля разлетаются в стороны, щедро осыпая новый плащ блондина, запутываясь в волосах. Пчёла считает этот гала-концерт охуевшей выходкой, и вот он уже налетел на Холмогорова, в миг выбивая ствол из его рук. Потасовка продолжается секунд сорок, прежде чем в кабинет к ним влетает Фил и еще пара парней. — Вы какого черта тут устроили? Что за пальба? — Филатов не понимает, то ли смеяться с этих придурков (что тут, казалось бы смешного? хотя бы то, что вместо брызг крови на стенах, он видит только ошметки грязи, да осколки глиняного горшка), то ли спешить их разнять. Пчёлкин с остервенением отталкивает от себя Холмогорова, и последний впечатывается затылком прямо в стену. Теперь этот самый затылок противно ноет, а Пчёла, стремительно отдаляющийся от Космоса, в полном расфокусе. — Успокой этого утырка угашенного, — Витя сплевывает кровь — подлый удар Коса пришелся прямо по лицу, — с ним так дальше вы кашу не сварите, парни. Это я вам гарантирую. Пчёлкин хватает со стола Холмогорова свою зажигалку, причем так жадно, как будто бы брюнету она была сильно нужна, и в спешке удаляется, не в силах более выносить эту тупую сцену. Тогда Кос эту зажигалку не узнал. — Вот те на, — провожает его взглядом Валера, — парни, а что, собственно стряслось, а, Кос? А Холмогоров сидел довольный, буквально сиял, как самовар начищенный. — Ну вот, баран, — зло смеется он Пчёлкину в след, — говоришь, руки марать об меня не хотел? Ты, сука, замарался по полной программе!

*

— Ого, — Космос смеется, оглядывая друга с ног до головы, — куда вырядился? Виктор, судя по всему, счел это за комплимент и был весьма польщен. Тот самый светлый костюм с Саниной свадьбы — Кос не спутал бы его ни с одним другим в этом мире. Пчёлкин выглядел элегантно и свежо, молодо и игриво. Но почему-то с какой-то необъяснимой тоской в глазах. — Как, куда? — улыбается, — К тебе и вырядился. Повод у меня тут один, знаешь ли. А костюмы свои выгуливать-то надо. Космос хохотнул. Выгуливать Костюмы. Ну надо же. Пчёлкин, конечно, тот еще модник. Пожалуй, никто из их "бригады" не уделял столько внимания своего внешнему виду, как он. Холмогоров никогда не парился, что он из себя визуально представляет. Однотипные костюмы — и то, любезно заказанные Людочкой по его просьбе, один единственный одеколон, и тот, подаренный кем-то и когда-то. Пальто даже — одно и то же, менялось оно на подобное и максимально аналогичное лишь по износу. И всегда черное, потому что не видно на нем ни черта. Ни крови брызг, ни вина разлитого. Ничего. Витя же отличался — его гардероб был богат на всё: и на рубашки самые разнообразные, и на галстуки по последнему слову. Ремни, цепочки и перстни — отдельная слабость блондина, на золото Пчёлкин был падок, любил нацепить на себя всё и сразу. И пальто, конечно, пальто — Космосу думалось, что у Вити должен был быть целый отдельный шкаф под это дело. Все оттенки бежевого и хаки — невероятно подходили его цветотипу. — А я вот, — оттягивает в бок старые тёмные брюки, — по старинке, знаешь. — Знаю, дело-то известное, Космос Юрич. Вы меня своими образами не радуете. Да и чёрт с тобой, — плюхается на край сцены и тут же закуривает, — я и так рад видеть тебя, дружище. — Я тоже рад, — Космос подходит ближе, но садиться рядом пока не решается. Разглядывает всё на расстоянии. Тот самый зал, где проходила свадьба Белого. Просторный и воздушный — но оформлен, конечно, на вкус и цвет. Космосу не нравились все эти вентиля, все эти оборки и цветы. Душа требовала чего-то более лаконичного и простого, а получала лишь советское дурновкусие — всего и побольше. Он же у нас эстет. — Как тебе? — блондин обводит руками пространство. — Как и всегда, довольно точно всё, Пчёла. Знаешь, хотел спросить — как у тебя так получается? — Что получается? — улыбается Пчёлкин. — Ну, — повторяет его же жест, — вот это вот всё. Такие детали воспроизводить. — Так это же не я, — усмехается, — мы же в твоём сне, Космосила. Мда-а, думал я, посообразительнее ты, парень, будешь. Совсем там деградируешь. — Слышь, деградация, — насупился, — выражения-то выбирай. Виктор вскидывает руки — мол, понял, не дурак. — Ладно, не злись, не бухти. Иди давай сюда. Тупит с минуту, но идёт. Куда он денется. Свет блёклый, но достаточный, чтобы хорошо видеть его лицо. И всё же, что-то в Витином взгляде было не так. — Вить, — смотрит с прищуром, внимательно и как-то нежно, — ты же вот говоришь, что это мой сон. — Ну так чей же еще-то, — улыбка добрая и спокойная. — Раз тут, как изволишь выражаться, деградация моя личная... — Я не так сказал. — Да знаю я, что не так, — отмахивается, — я вообще не к этому. Я попросить тебя хотел кое о чем. Виктор выразительно вскинул светлые брови. — Я заинтригован. Давай, выкладывай, о чем. Космос ломается несколько секунд, потому как просьба, столь внезапно посетившая его, казалась ему уж больно глупой. Несуразной такой, нелепой, и чрезмерно сентиментальной. Он боялся, что Пчёлкин не поймет, того гляди еще засмеет даже. Вздыхает и сдаётся под натиском пронзительного голубого взгляда. — Ты мог бы спеть для меня? Он уже видел, как щеки того раздулись в желании пронзительно засмеяться, но Витя, в миг заметивший болезненную перемену в лице товарища, сдержал свой порыв. — Ты серьезно что ли, Космосила? — Иди ты в жопу, Пчёла, — хотел было уже спрыгнуть со сцены, но блондин тут же поймал его за запястье. Рука Витина была тёплая, держала Коса крепко. Он остановился. — Да погоди ты, — чуть тише, — погоди, — сам мешкается и чувствует себя теперь очень неловко, щеки краснеют от подступившего румянца, - Погоди, блин. Чего спеть тебе? Говори давай. Холмогоров со вздохом лезет обратно. — Да хоть что, Вить, вот веришь, нет, вообще всё равно. Хоть частушки матерные пой, хоть оперу, блин, мне наплевать. Лишь бы... — Что? — голос сорвался, но лишь на мгновение. Вопрос повис в кристальной тишине. — Да лишь бы просто послушать тебя, — от такого откровения становится больно самому, — потому что, черт возьми, я ужасно скучаю по этому. Понимаешь меня? Витя качает головой и тянет руку к другу. Хватает его за плечо и легонько трясёт. А Космос снова боится взглянуть. Что за привычка такая, думается Пчёлкину, боязнь зрительного контакта. И как давно он это начал.. Ах, ну да. — Понимаю, Кос, понимаю. Расслабься. Молчат несколько минут. Космос выглядит совсем загруженным, удрученным, а Пчёлкин потерян, боится начать. Ах, к чёрту. Он уже обосрался один раз. Хватит с него. Больше не сдрейфит. — Я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна, — тихо, практически шепотом начал он, робко глядя на Коса, — и не вижу ни одной, знако-омой звезды. А я, Космос, — подмигивает, — ходил по всем дорогам и туда, и сю-юда, обернулся и не смог, разглядеть следы... — Но если есть, — также шепотом вперемешку с журчащим басом вступает Кос, — в кармане пачка...сигарет.. — Значит всё не так уж плохо, — вновь, словно в подтверждение всего сказанного, закурил Витя, — на сего-одняшний день. — И билет на самолёт, — последнее слово тонет в подступивших к горлу слезах. Он прижимает ладони ко рту, пытаясь сдержать поступающий вой, сосуды в глазах лопаются от напряжения, а в голове стучит пульс. Вот так вот просто. Берет и, наконец, даёт волю эмоциям. Столько времени выстраивал вокруг себя непроницаемую броню из ненависти и безразличия, колкостей и гнева, а сейчас она рушится в одно мгновение, словно это всё ничего ему не стоило. Так, чёрт побери, просто. — Что, взлетая, — Виктор придвигается ближе, губами тянется к его уху, — оставляет земле лишь тень.. Подносит к дрожащим губам Холмогорова свою сигарету — тот послушно затягивается и выпускает дым куда-то Вите в плечо. Грудь подрагивает от неотступающей бури внутри, боль отчаянно колыхается в сердце, готовом вот-вот вырваться наружу. Опадает Пчёле на колени, тот гладит его по волосам, медленно и успокаивающе. Продолжает напевать, совсем тихо, практически одними губами. — А без музыки на миру смерть не красна, а без музыки не хочется, пропада-ать... Сидят так еще, как кажется Космосу, бесконечно долго. Наконец он чувствует это время здесь. Наконец он чувствует, как каждая минута бьёт его своей железной тяжестью под рёбра. Наконец так больно. Он так хотел, чтобы ему было больно. Он получил, чего хотел. Эта боль разрывает его изнутри. — Тише, Кос, тише, — Виктор продолжает гладить его, — всё нормально. Это нормально. — Чёрта с два, Витя, — шипит, — нихрена это не нормально. Нихрена, блять, Пчёла не нормально. И никогда, блять, нормально не будет. — Хочешь об этом поговорить? — спокойно. — Ничего я не хочу. Я ничего уже не хочу. Эти чёртовы сны демонстрируют мне всё более, чем наглядно. Что реальность для меня потеряна. И не о чем тут говорить. Качает головой. — Да ничего не потеряно, Кос. Не злись только. Но жизнь-то не закончилась. Твоя, по крайней мере. Ладно, — чувствуя, как тот напрягся, поспешил извиниться блондин, — неудачная шутка. Тупая шутка, я согласен, не заводись. — Я тоже так думал сначала. Что не заканчивается. Что я смогу перешагнуть. Саша же смог. И я думал, что смогу. Но это был самообман. И думал я так ровно до того, как... — Тш-ш-ш, — тяжело вздыхает. — Нет, я скажу. До того, как Оля.. — Не надо, Кос. Не мучай себя. Никому от этого не легче. Мне тоже от этого не легче. — Знаешь, меня так, — до крови прикусывает губу, — так бесило. Так чёрт, возьми, бесило, что ты постоянно лебезил перед ней. На цыпочках буквально ходил, в глаза заглядывал, ручку целовал. Вся вот эта вот галиматья. Я думал, на что ты, дебил, надеешься. Только унижаешься. Мне не нравилось, что ты унижаешься, Пчёл. А потом, когда она... Когда... Я, блять, всё понял Витя. Она, блять, святая. Виктор запрокинул голову назад, обнажив худую шею. Закрыл глаза. Нет, своих чувств он не покажет. — Тише, Кос. — Я чувствую, Вить. — Что чувствуешь? — Что скоро этот грёбанный рассвет. Лучи эти солнечные, испепеляющие всё к чёртовой матери. Чувствую их. Там, там их чувствую. Вздыхает. — Это неизбежно. — Ты всё время так говоришь. — Потому что таков закон. — К чёрту все законы. Давно ты стал их так блюсти, а? Соблюдать? К чёрту законы, Витя! Давай устроим анархию. Ибо я так больше не хочу. Смеется. Анархию. Посмотрите только на этого анархиста. — Увидимся, Кос. Насмешил ты меня, конечно, под конец. — Не вижу ничего смешного, Витя. Я говорю абсолютно серьезно. Но тот лишь наклоняется и сухо целует в висок. Проводит тонкими пальцами по волосам. Космос знает, что теперь будет. Боль отступает на задний план. Он может вздохнуть полной грудью. А потом накатом всё возвращается на круги своя. На круги его личного ада. Открывает глаза.