Фантом

— О, Космос Юрич! Шмидт встречает его какой-то уж слишком счастливой улыбкой, глаза у него засияли даже. Холмогорову это кажется откровенно беспардонным, отчего он неуютно зажимается, а взгляд его хмурый мрачнеет на глазах. Начальник охраны, заприметив перемену в его лице, и сам улыбку свою снимает, да прячет её куда подальше. Космос тянет ему руку, Шмидт крепко сжимает его широкую ладонь. Тянется дверь машины ему открыть, но Кос едва ли не у виска пальцем крутит, и сам плюхается в салон автомобиля. В машине играет какая-то песня дурацкая, знаком показывает водителю громкость уменьшить. У него голова трещит со вчерашней ночи. Шмидт садится на переднее сидение, и они, наконец, отправляются. С той его встречи с Сашей на кладбище прошло больше трех месяцев. Белов во всю окунулся в свою предвыборную гонку, уже успел даже на телеке засветиться. Космос же был отправлен им в лучший подмосковный центр наркологии, где его мурыжили всё это время — сначала брюнет страшно противился и сопротивлялся изо всех сил, а потом пришлось смириться и привыкать к новой реальности. Саша ему выбора не оставил — это было его условием, о котором он умолчал тогда. Белов не мог допустить к рулю наркомана конченого, коим Космос умудрился стать, вот и меры приняты были соответствующие. Холмогоров был дома уже три дня, и за это время носу своего не показал на свободе. Лечение это негативно отразилось на его эмоциональном состоянии, он стал совсем грузным и угрюмым. Зато кровь его теперь была совершенно чиста, все органы функционировали как часы, и сознание было кристально чистым. Чистым настолько, что хотелось на стену лезть и выть, как собака, от серости бытия. Если раньше он мог с лёгкостью скинуть всё свое поведение и прочие огрехи на пелену, застилающую ему глаза, то сейчас за всё приходилось отвечать самостоятельно, а ведь он так от этого отвык. Не было больше ярких красок, не было больше той иллюзии, за которую он держался, как за спасательный круг. Заснуть теперь было для него сродни настоящей пытке — он мог часами ворочаться с боку на бок, и никакие настойки и таблетки, заботливо ему прописанные доктором, не помогали. И это было для него настоящим адом, иногда казалось, что он буквально наяву видит какие-то галлюцинации и видения, которые пугали его до мозга костей. Это всегда было что-то темное и мрачное, густое и вязкое, наступающее на него медленно, не дающее шанс убежать. Но всё это прекратилось в одно мгновение, как ему объяснили — терапия начала действовать. И даже воспоминания о былых видениях, в которых Витька его посещал, будь то сны, али наяву — казались теперь не более, чем разыгравшимся больным воображением. И это отзывалось на сердце черной тоской. Спустя пару недель его выписали, Сашка лично отвез его домой. И вот, теперь он сидит здесь, в собственной машине, с собственным водителем, такой красивый, насупившийся и недовольный. К работе возвращаться было тяжело, особенно осознавая, что некому из братьев было его прикрыть. Да, был Шмидт, головой за него отвечающий, были и другие парни, но это было не то. Ощущения были совсем иными. Всё изменилось. — Шмидт, — бухтит, — сколько ехать еще? Пейзаж за окном проносится очень унылый и серый. Зима в этом году ранняя, пришла уже в середине ноября, а сейчас и подавно всё было снегом завалено. — Минут двадцать еще, — не оборачиваясь, — парни уже ждут на месте. — Подождут. Приоткрывает окошко и закуривает — вот он, никотин, его последний друг. Он даже пить толком перестал, терапия это запрещала строго. А сейчас и отвык как будто, почему-то хотелось сохранить это в себе как можно дольше, и одновременно послать всё к чёртовой бабушке и напиться до этих самых чертиков. Пока первое стремление над вторым одерживало верх. Сейчас побазарят с братвой, контракт подпишут, да домой ехать можно будет. Насколько только затянется это — не был он уверен, ведь всё вычитать хорошенько надо, перепроверить десять раз. Раньше этим Пчёлкин занимался, он эти бумажки вдоль и поперек знал, а Космос просто рядом с умным видом стоял, да пушкой размахивал при необходимости — для грозности пущей. А сейчас всё сам, всё на своём горбу. Тяжело вздыхает — бумажная волокита эта ему совсем не прельщала. К его удивлению — на месте всё решается достаточно быстро, да и контракт этот — тю! — тонюсеньким оказался. Так еще и по-человечески написан был. Одним словом, всё сошлось. Всегда бы так, он тогда, глядишь, и разбираться бы начал. Выходят на улицу — снег падает на лицо мелкими снежинками, красиво, словно в сказке. Космос даже завис на мгновение — странным ему показалось собственное ощущение на сердце. Давно он так не обращал внимания на подобные мелочи, всё как-то бежал, бежал куда-то. А куда бежал? Даже на душе вдруг стало легко, он даже отошел от дум своих отягощающих, но лишь на минуту. Выдернул его бесцеремонный голос Шмидта. — Погнали, Космос. На выходе из дворика при ресторане он боковым зрением отмечает автобус, припаркованный на другой стороне. И не было в нём, казалось, ничего очевидно подозрительного, но что-то показалось ему странным. Что-то совершенно точно было не так. Но захотелось вдруг положиться на Шмидта, он же идёт к их тачке, идёт спокойно и уверено, а если бы что не так было, он бы сразу это просёк. Ведь просёк бы? Да и мнительность эта Косовская никуда не девалась, о ней бы тоже помнить надо. Он уже видел, как водитель их тачку завёл, как из трубы выхлопной повалил густой дым, как вдруг из автобуса этого гурьбой повыскакивала толпа мужиков в форме. Шмидт резко тормозит, на Коса лишь обернуться успевает, как их настигают вдруг. Валят на землю — грубо и бесцеремонно, и тяжелыми ботинками начинают бить, куда придется — по ребрам, по ногам, да по лицу незащищенному. Холмогоров чувствует, как по губам его течет теплая кровь, и привкус этот металлический и давно забытый вызывает бурю внутри и банальный рвотный рефлекс. Пытается сопротивляться, да не выходит ровным счётом ничего. — Да, хватит! Всё, всё! — пытается возразить Шмидт, но толку от этого совсем мало. За шкирку их волочат к автобусу, попутно нанося новые злые удары, всю грязь дорожную телами их собирая, заталкивают внутрь и на пол кидают. — Не двигаться! Руки за спину! Космосу удивительно, как до сих пор он остаётся в сознании — болит у него всё настолько, что, кажется, он сходит с ума. На лопатках его стоит чья-то нога, и давит корпус в пол. — Кос! Жив? Это Шмидт кричит. Он где-то сзади. — Жив, — хрипло и захлебываясь кровью. — А ну, молчать! — громогласно. Его за волосы приподнимают и наносят новый жестокий удар ногой. Он видит черный берц словно в замедленном действии — в это мгновение он понимает, что этот удар будет последним, который ему почувствовать суждено, ведь дальше будет только тьма и звезды в глазах. Роняет голову на грязный склизкий от грязи и снега пол и проваливается в забытьё. Когда он приходит в себя, они всё еще в пути. Ему сложно даже представить, сколько времени он пролежал вот так, как тряпичная кукла, беспомощно и жалко. Ухом, к полу прижатым, слышит гул двигателя: несутся куда-то, торопятся, черти. Сзади слышит тяжелое нервное дыхание Шмидта. Его тоже хорошенько помяли, бедолагу. Ногой пытается пошевелить, чтобы знак ему подать, что живой. А то мало ли, что подумать можно было. — Не рыпаться! Новый удар по ребрам. Что же, пожалуй, действительно двигаться он больше не будет. От греха, как говорится, подальше. Ребята эти, похоже, совсем отмороженные. СОБР — нашивки он разглядеть успел. Вот только какого чёрта им надо было - вопрос стоял остро и оставался пока открытым. Кто-то сзади подходит, да за цепочку от крестика его хватается, тянет со всей силы, едва не придушив его, крест срывает. Мрази. — Золотой что ли? В ломбард пойдёт! Жене куплю сережки! Одобрительный смех со всех сторон. Наконец, автобус тормозит у обочины. Кажется, приехали. Самое интересное начинается. Также вытаскивают их, да прямиком в сугроб отправляют. Холод жжет избитое окровавленное лицо. Ногами пинают, встать заставляя. На лес указывают, мол, топайте-топайте. Прямо и не сворачивая. Шмидт смотрит собакой побитой — терзает его чувство вины — недоглядел. Да и мог ли он знать, а главное — могли ли они противиться им? Ведь только хуже могло быть. Идти тяжело — снег глубокий и вязкий, а стволы, им спину приставленные, подгоняют. Боль по всему телу волнами проходится, гадкое чувство собственной слабости, несостоятельности и невозможности дать отпор. Унизительно и мерзко. Доходят наконец до места икс — Холмогоров это сразу понимает — овражик небольшой совсем, место удобное для их похитителей. Отправляют их по одному туда, Космос падает больно, Шмидт поднимает его аккуратно, да за рукав придерживает. Вслед им лопаты летят, едва по ногам пленников не задев. — Копайте. Нет, да ну шутка всё это. Шутка, что же еще может быть! Пошутили, и хватит! — Мужики, — брюнет рукавом кровь с лица стирает, голос его помертвевший, — вы чего? — Копай, — голос стальной, без шанса на пощаду. Внутри невиданная ранее злость просыпается. Вот так значит? Вот так значит всё и закончится вдруг? Он так долго смерти искал, сам её на коленях упрашивал в руки свои черные загребущие принять его, а теперь, когда он только полной грудью вздохнуть смог — так сразу и сбывается всё? — Сука, — цедит сквозь зубы, да к лопате тянется. Получите, мрази, чего желаете. Шмидт продолжает стоять неподвижно. Поверить не может. На него вдруг направляют ствол, что тут же отрезвляет. Тоже берет лопату. Земля влажная и гадкая во все стороны летит. Копать тяжело и неудобно, а боль от ударов подлых скорости их совсем не способствует. Дышать тоже тяжело — рёбра побиты, голова кругом идёт от нехватки кислорода и неплановой физической активности. На сердце нарастает паника с каждой минутой — не может, не может же всё так закончиться. Волнует больше всего — как же отец узнает, где он и что с ним? Пустой гроб ему Саня предъявит? Вздор, какой вздор. Водитель уж наверняка тревогу подал, да толку-то, если не знает никто, куда их, несчастных, увезли. Правда, конечно, вскроется рано или поздно. Вот только риск, что как раз поздно, а не рано — бесконечно велик. — Ну что, копаем? От ужаса вздрагивает, всё тело передергивает, да голову даже страшно повернуть. Справа от него, аккурат с бортика ямы им выкопанной, ноги чьи-то свесились. Да еще покачивались почему-то задорно так. Брюнет головой мотает. Вот оно, началось, галлюцинации предсмертные. Или по голове его несчастной настучали особенно усердно. Значит, близок всё-таки конец. Теперь точно. Человек этот спрыгивает вдруг, да рядом совсем оказывается, что аж бортиками пальто своего его задевает. Ощущается это могильно страшно. Космос всё боится головой своей чумной шевельнуть, лишь видит туфли незваного гостя. До боли знакомые. Подозрительно, черт подери, знакомые... — Помогу, что ли, — усмехается тот, да лопату достаёт не пойми откуда, — а то вы тут и до завтра не управитесь. А они ребята, я тебе по секрету скажу, нетерпеливые. Останавливается, как вкопанный. В ужасе лицо свое наконец помятое поднимает и видит перед собой того, кого не ожидал увидеть больше, пожалуй, никогда. Холодный пот проступает на висках. Одними губами: Витька. — Чего встал, урод? — Куда рыло своё уставил? Снимают стволы с предохранителя. — Ты бы, Кос, потом на меня поглазел, лады? Копай, — Пчёлкин смотрит настойчиво. Он и сам весь помят, да в крови, из носа еще сочится бесконечная струйка багровая, — ко ли пожить еще хочешь, конечно. Холмогоров взгляд на Шмидта переводит — тот Пчёлкина словно не замечает. Да никто, черт возьми, его не замечает. Шмидт поворачивается на Коса, одними только глазами умоляя продолжать, мать его, копать. Космосу вдруг смешно становится — наивные они такие. Как будто решит это что-то. Песенка их спета. И теперь они решают только то, сами ли себе они могилу дороют, али СОБРавцам запачкаться придется. Так проходит еще страшных десять минут, в тишине, лишь под звон лопат, да тяжелое дыхание их. — Достаточно. Лопаты наверх. — Да ну, мужики! — это уже Шмидт не выдерживает, — Мы всё поняли! Я вас прошу, мы осознали всё! Холмогоров лишь усмехается. Осознали, да поняли. Что они осознали-то, а, Шмидт? И что поняли? Маскарад чёртов, где каждый по очереди маску лицемерия на себя надевает, а потом соседу передает. И по кругу так, по кругу, пока все девять кругов ада не пройдут. По очереди кидают лопаты на край, даже Витька свою сдаёт. Космос все еще не понимает, какого же черта тут происходит. И не про яму эту речь вовсе — с ней всё ясно давно. Кристально ясно. А вот Пчёлкин что тут забыл — вот это вопрос. Словно слыша его мысли, Виктор поворачивается к нему. Улыбается губами своими опухшими. Космос смотрит ему в глаза безотрывно. Пытается в ответ его мысли прочесть — ничерта не ходит. Кудри Витькины растрепались, в них руку запустить хочется, да поиграться. Стоит он такой беззащитный, родной такой, но он ли это вообще, или же вновь его накрыло? — Вить, — снова одними губами. Он эту тайну не выдаст. Кажется, вспомнил он. Понял кое-что для себя. — Кос, — продолжает улыбаться Витя. Во взгляде его всё. — Приготовились! — Братка, — Шмидт на Коса обернулся, — ты прости меня, если что не так было. Холмогоров кивает лишь. Волнует его сейчас почему-то иное совсем. Страх испарился куда-то вдруг. Ведь если Пчёла здесь — наверное, не просто так всё. Он так мечтал увидеть его снова, мечтал до ломоты в костях, и вот он — рядом, снова словно тёплый и живой. И если возможно это стало лишь при таких обстоятельствах — значит, так тому и быть. Вот только Шмидта жалко — он, получается, впустую жертвует собой. А он, Космос Юрьевич Холмогоров, принимает такую судьбу с честью. Ведь теперь они вместе будут. Он это чувствует. А точно ли вместе? — мысль шальная. Чтобы усилить ощущение просветления собственного, тянет он руку к Витиной руке. За рукав его хватает, сжимает так крепко, как никогда не сжимал. Теперь наверняка. Пчёлкин своими тёплыми пальцами его кисти касается. Всё в воздухе замерло ожидая, наконец, разрядки. — Огонь! Кос лишь зажмуриться успел, да Витьку сжать покрепче. Но почему стоит он до сих пор? Почему не чувствует он пуль сквозных, ран кровью брызжащих? Где это всё? Когда стихает очередь пулеметная, он открывает глаза, а под ногами лишь сухие ветки видит. В ужасе поворачивается — но Вити рядом уже нет. Вновь испарился так, словно и не было его здесь никогда. Лишь тепло ладони живой в руке до сих пор ощущается.

*

— Космос, — Макс выглядывает из-за угла, рукой его к себе подзывая. Холмогоров же, совершенно увлеченный беседой с Людочкой, кружа её в танце, на Карельского недовольный взгляд бросает. Отрывают все, да отвлекают! Не дают потанцевать! А он, может быть, наконец-то захотел чего-то такого. Чего-то такого танцевательного и близкого! — Погоди ты! — отмахивается, да девушку поближе к себе притягивает. В глаза ей заглядывает, Люда, девчонка боевая, аж засмущалась вдруг от такого откровения. Сегодня наконец свершилось то, чего все они так долго ждали. Победа. Сашка официально всех сделал. Отрыв был небольшим, можно сказать даже, что незначительным вовсе, но таким важным и решающим для них всех. Сегодня разом решилась судьба сразу нескольких человек. Сам Белов, обнявши его крепко, сказал, что без Коса бы не справился. А Космос и согласен был — без него бы далеко не уехали, что есть, то есть. Сам Сашку тепло за шею притянул, по плечу его крепко похлопал. Белов добился своего. Он всегда добивается. И этот раз не стал исключением. Саня сказал, что за Олькой поедет. Без нее этот праздник жизни не праздник вовсе. Прыгнул в машину, едва пальто своё тёплое на плечи накинув, и умчался прочь в темную зимнюю ночь. Космос проводил его взглядом, пока он за горизонтом не скрылся, постоял еще несколько мгновений, о чем-то своём задумавшись, и вернулся в тепло, особенно его интересовали тёплые Людочкины объятия. Почему-то в этот вечер его особенно к ней потянуло. Нет, он всегда считал её весьма привлекательной особой, и никогда не скрывал от самого себя, что порой откровенно сравнивал её с Витей. Один и тот же тип внешности, такие же густые пшеничные волосы, такой же характерный нос. Люда была собой совсем не дурна, так еще и глупа не была, что редкость. Природное чувство такта и уместное её остроумие его покоряли. А еще стало вдруг совсем неловко, когда вспомнилось неожиданно, как он на нее кричал раньше, да руками махал, бумагами офисными разбрасывался, когда был угашен в нули. А она так достойно это несла, словно не помоями ее вовсе облили, а лишь замечание незначительное проронили. И он понимал, конечно, что она — это всё равно не Витька только лишь в женском только обличии, как бы парадоксально это не звучало. Совсем не он. От слова вообще. И заменой она, разумеется, не станет. Да и не пристало Люде заменой быть, она самостоятельная личность полноценная. Замечательная личность. И Пчёлкин личность, замены не приемлющая. Он-то так вообще самая замечательная на свете этом личность, хотелось добавить. И для него, Коса, это аксиома, не требующая доказательств. Но пустота эта становится невыносимой и сердце умоляет, болит и тянет, в немой просьбе заполнить её. Он же хочет семью. Он же хочет детей. И был бы дураком, если бы думал, что хоть на грамм, хоть на каплю, хоть на миллиметр, мог бы приблизиться к этому, продолжая о Витьке думать. Это был бесконечный круг терзаний, смысла не имеющих. От дел он вот-вот отойдет, денег ему хватит до конца дней его, да еще внукам останется. Вот и будет, чем заняться. А воспоминания такие о прошлом их общем, весьма неприятные для них обоих, у Космоса в голове порождали совсем новые мысли. Почему-то вдруг захотелось вину свою искупить, что-то предпринять, чтобы больше не стыдно было. Ворох мыслей кружился в голове, пока наконец не удалось вдруг выхватить нужную, на его взгляд убедительную самую. Люда лишь украдкой поглядывала на него из-под густых ресниц, двигалась плавно и медленно. Он же сверлил её назойливым взглядом своим нескромным, ручку её нежную в своей большой шершавой ладони сжимая. И такая она, казалось, хрупкая, такое нежное трогательное создание божье, но при этом такая сильная и своенравная она была. Поразительно. — Людочка, — наконец произносит он басом своим раскатистым, — у меня к тебе предложение. Буквально что на миллион. Она улыбается загадочно, всем своим видом пытаясь показать, что интерес в ней проснулся, конечно, но не глобального масштаба. Это игра такая, здесь правила совсем иные. Здесь угадывать нужно. — Предложение, Людочка, предложение, — повторяет вновь, будто на вкус эти слова пробуя — кажется, не горчило. Значит, двигается в верном направлении. — Какое же предложение, Космос Юрьевич? — всё же принимает его правила игры. Хоть и нехотя. — Да вот самое что ни на есть непосредственное! — улыбается ртом своим широким, и губы пухлые его растянулись. — Не понимаю вас, — всё она, кажется, понимала, да вот только поверить не могла. Казалось это нереалистичным. Да и вообще, быть может, пьян он хорошенько? Но ведь не пахло от него ничем, кроме одеколона его обыденного, поэтому факты в её светлой головушке не сходились. Уставилась на него удивленно своими большими глазами голубыми. Ресницами, как опахалами, машет. Он медлит мгновение, словно раздумывая, вздыхает глубоко и выдыхает на неё дыхание своё табачное. — Выйдешь ли ты, Людмила-святая, за меня замуж? Она начинает нелепо хихикать, да руки свои из его ладоней освобождать. Но он только крепче её к себе прижимает. Тут ей и вправду казаться начинает, что всё серьезно. Лицо её вдруг изменилось даже — стало оно вытянутым, как знак вопросительный. Уставилась на него неверяще. — Вы, Космос Юрьевич, шутить со мной изволили? — очередной нелепый смешок. — Ни в коем разе, моя дорогая Людочка! — и сам смеется, — Я бы не посмел! Так выйдешь? Я даже на колени встать готов! Хочешь? Она едва рот успевает открыть, как сзади Макс подходит, да руку Холмогорову на плечо кладет. Тот от неожиданности вздрагивает и взгляд его мигом чернеет. Нет, ну это надо, в такой-то момент! Что за беспардонность! — Космос, — тянется к уху его, — там помощь нужна, — улыбку натягивает. — Ёперный театр! — взмахивает руками своими широкими, словно крыльями, — Вы чё там как дети малые, а? Чего надо? — смотрит на Карельского весьма и весьма недовольно. Тот сгладывает. — Там подарок Саше привезли. Помочь надо поднять. Проконтролировать. Холмогоров лишь глаза закатывает. Ну точно, точно он Сане сказал сегодня — без него далеко не уехали бы. Ничерта не могут без четкого, и, главное, чуткого его руководства! Пропащие души. — Людочка, — вновь возвращается к ней и смягчается, — ты, золотце моё, подожди здесь, ладно? Ты пока подумай, ага? Как раз время выкроилось, ну! Но ты это, — уже почти отходя, — понимай там головой, что отрицательный ответ он как бы... Никатируется, ага! Смеется, а она продолжает стоять улыбаться. Улыбаться как-то нелепо и нескладно. Она не ожидала, что вот так вот он удивлять умеет. И окружающих всех, и себя заодно. — Ладно, — протягивает, — погнали. Чё там за подарок для шефа? — Да от Кабана, видимо, — тушуется как-то, — что-то масштабное. Вот надо глянуть. — Глянем, глянем. И не такое видали. В этом они похожи с Саней, — Макса в бок пихает, —любовью этой к масштабам. А нам разгребай! Проходят к черному ходу, а в коридорчике, к двери ведущему, темно от слова совсем. Словно лампочку кто-то вывернул. Космос аж заморгал активно, словно ресницами своими пушистыми темень согнать мог. Сам себе усмехнулся. — И че там? — на Карельского не оборачиваясь, — Машина что ли? Вот прям кажется мне, что тачка! Подстать депутату, а! Он уже было потянулся к ручке, как вдруг ощутил на шее своей удавку жесткую. И секунды не прошло, как сдавили её сзади, да сильнее и сильнее всё нажимали, так, что в глазах темнеть начало мигом. Он попытался к стене отшатнуться, нападавшего в нее впечатав со всей силы, но эффекта должного это не произвело. Руками сильными своими пытался удавку эту оттянуть, но сзади был тоже не промах и шанса ему этого не оставил. Брюнет безвольно повалился на пол — запаса воздуха в легких более не оставалось, он с ужасом осознавал, что, кажется, бой этот был им проигран. Падает на бок, ногами пытается брыкаться, но толку было ноль, лицо его синело, а силы начинали его покидать. Открывает глаза, он уверен, что в последний раз, и в конце коридора противоположном, на свету, фигуру размытую видит. Стоит она неподвижно, с осанкой знакомой, и кудри волос искрятся в тусклом свете лампы. Она медленно движется к нему, тормозит на мгновение, присаживается на корточки рядом. Рука с перстнем тянется к его отекшему лицу с полопавшимися сосудами, нежно проходится по волосам, отчего вдруг становится легче, словно ладонь эта знакомая боль снимала. Задерживается на пылающем лбу, пальцем указательным брови густые очерчивает, спускается на глаза. Аккуратно и нежно, словно с младенцем драгоценным обращается, глаза его воспаленные закрывает, но руки не убирает. Становится вдруг так тело и уютно, воздух как будто и не нужен вовсе больше. Космос проваливается в густую пустоту. И засыпает вечным сном.

*

— Я не верю глазам своим, чёрт. Находит себя в просторной комнате, где вся эта предвыборная чепуха происходила. Даже антураж совсем не изменился, всё словно во времени замерло — все эти бумаги на столах, календарь на стене с "нулем дней", им лично выведенным синим маркером, кружки с кофе недопитым поголовно на каждом столе — они сутками не спали, напряжение росло, взгляды мрачнели. И вот, пожалуйста, победа в конце, как главный приз и венец всему. К чему это только привело всё. Стоило ли того? Руки к горлу своему тянет — но никаких отметин преступления страшного не находит, так, словно и не было ничего, а лишь ночным кошмаром оказалось. И дышалось как-то легко слишком. Разминает затекшую шею. Прокашливается. Да нет же, он в полном порядке. — Кривой ноль у тебя вышел, Космосила. Снова вздрагивает от неожиданности. Да как же ему надоела это внезапность! — Ты, Пчёла, до инфаркта меня довести желаешь? — глаза закатывает от злости, —Ты вот по-человечески же не можешь, да? Нормально появиться так, чтобы я, бляха, видел тебя сразу! А не эти подлые фразы из-за спины, когда я уверен на все сто, что совершенно один здесь! И не ловил сердечные приступы раз за разом! Витя смеется. Маркер берет и ноль пожирнее обводит, кривые края его компенсируя тем самым. Колпачок в зубах держит. — И вообще, — Космос насупился, — скажи мне на милость, чем же я визиту такому обязан? Прямо-таки царскому, мать его, визиту! Витя закрывает, наконец, маркер и на стол его откидывает. К Космосу поближе подходит, садится на край стола прямо напротив, и ногами болтает. Выглядит он хорошо — опрятно, в рубашке чёрной по фигуре, да в пальто своем неизменном, лишь в порядок приведенном после их приключений. Ботинки аж сияют — хорошо начищены. Одним словом, залюбоваться можно, но он-то не станет. Постарается, по крайней мере. — Да ничем не обязан, Кос. Просто здесь я, и всё тут. Холмогоров зло усмехается. — Лапшу мне на уши не вешай, умник. Просто он здесь. Нихрена, Витя, не просто. Я же умер, так? И поэтому ты явился. — Не запылился, — передразнивает, — да не умер ты, ну. — Ага, конечно, — сплёвывает, — не умер, как же. Придушили меня, нет разве? Ты же и сам всё видел. Присутствовал, так сказать, на месте преступления. Свидетелем только жаль не пройдешь, да и что с того теперь. Витя лишь головой качает. — Не всё так просто, Кос. — Ой, вот только не надо мне этих твоих просто и не просто! Всё-то у тебя непросто! И самое интересное, что всегда было так — непросто! Непрямолинейно, шиворот-навыворот, зигзагообразно, да как угодно, блин, только не просто! — аж краснеет. — А ты не горячись так, ага! Зато ты у нас слишком простой. Как дурачок деревенский иногда. Космос даже руками развел, а потом как упёр их в бока. Насупился, стал похож на какую-то злую птицу. — Ты меня дурачком назвал сейчас? Я не понял, Витя? Повторить не слабо будет? — А ты меня на слабо-то не бери. Хрена с два, что выйдет у тебя. Не слабо — как дурачок ты иногда простой. А надо глубже копнуть. — И что же я там увижу, в глубине-то этой? — А много чего интересного. Ты, Кос, сейчас как никогда близок к истине. Для тебя всё наконец закончится скоро. Космос насупился еще больше. — Ты, кажется, ошибаешься совсем. Я бы сказал, заблуждаешься! — закуривает, как и всегда, — Для меня, судя по дню сегодняшнему, уже всё закончилось. Всё, алес! Гитлер капут! — руками замахал. Пчёлкин глаза закатил. — Ты грабли-то опусти свои. Хватит воздух растрясать. Ничего не закончилось. Знаешь, как мудрецы говорят? — О, удиви меня, мудрец. — Когда дверь одна закрывается, другая открывается. Понимаешь, к чему я? — Ничего я, Витя, не понимаю уже. Какая к чёрту дверь? — Вполне себе обыкновенная даже может быть. Холмогоров был озадачен. Что-то словно даже промелькнуло в его голове, да вновь скрылось за горизонтом событий. Сосредоточиться было крайне тяжело. — Не понимаю я ничего. Я же попросил вроде как — по-человечески ты можешь, или нет? Виктор тянется в карман за сигаретами тоже, но зажигалки не находит. И тут находится Холмогоров. Даёт ему свою. Ту самую. Улыбка расплывается на Витином лице. Он даже ладонь к губам подносит, свой то ли смешок, то ли радостный всхлип скрывая. Не верит даже, в руке её вертит, пальцем по гравировке проводя. Глаза на Космоса переводит. Тот ему в глаза в ответ смотрит, не отрываясь. — Сохранил, да? — голос у блондина вовсе не наглый больше, а такой, каким он в детстве Космосу Жуль Верна пересказывал. Такой, каким он обращался к нему, когда просил с домашкой помочь. Такой, каким он звал его "Косей", когда обнимал крепко при встрече. Такой, каким он не был уже давно. И это определенно растапливало лёд на сердце Холмогорова. — Сохранил, — полушепотом. — И стремился. Стремился, Кос. Понимаешь теперь, о чём я говорил? Космос не был уверен, весь вид его болезненный об этом говорил. — Ты даже если сам не понимал всё это время, душа твоя стремилась. Я вижу это очень ясно теперь, Кос. Виктор закуривает наконец. Подходит ближе и на корточки садится прямо перед ним. Космос ему ладони на колени кладет, сжимая слегка чужие худые ноги, да помогая равновесие удержать. Витя ему дым прямо в лицо выпускает. Молчат с минуту. — Я постараюсь по-человечески, Кос. — Да уж постарайся, пожалуйста, — всё так же в глаза смотрит. Витя вздыхает тяжело и грустно. — Ведь знаешь, — очередная затяжка, — всё не так уж-то и однозначно получается. — Давай подробности. — Даю. Ты думал всё это время, что меня больше не увидишь. Так ведь? Космос тоже затягивается на полные легкие. — Да. Да, Пчёл, так я, в общем-то, и думал. Когда из сна тебя прогнал своего. Я говорил тебе на кладбище, не знаю, видел ли ты... — Конечно. — ...говорил, что зря я так сказал. Что не думал так на самом деле. — О, Кос, я знаю. Не переживай. — И что был я абсолютно не прав. Погорячился. — С кем не бывает, брат. Мы с тобой натуры взрывные. Космос усмехается лишь жалко. — Я был тогда потерян совсем. Ориентир потерял. — Понимаю, — кивает, — так вот о чём я. Думал же, поверил сам, что не увидимся больше. А тут, здравствуйте! Вот и я — Витя Пчёлкин — собственной персоной. Так и наяву еще заходил к тебе в моменты особенно волнительные. Каково? — Сомнительно. — Отнюдь! Почему же? — Да потому что думал я уже, что с ума сошел. Я же и лечение прошел, ни следа наркоты во мне. Чист, как небо голубое в летний жаркий день. Думал, что всё — галлюцинации покинут меня. А они не то, что не покинули, так еще и явными стали совсем. Материализовались в тебя, помогающего мне могилу собственную копать! Где это видано! — А как по мне, — смеётся, — метафора вполне себе удачная. Но тут не в этом фишка, Кос, совсем не в этом! — Так в чем же? — не понимает совершенно искренне. — А в том, — встаёт над ним блондин, — что всё может быть с точностью на наоборот. — Поясни. — О, так ты подумай! Подумай, Космос! Ты думаешь, что я — твоя галлюцинация болезненная, так ведь? — Очень красочное описание. Я даже, пожалуй, с ним соглашусь. — Я рад, что понравилось. Ты думаешь, что это я к тебе являюсь, да жить спокойно не даю? — В общем и целом. — Прекрасно! А то, — отбрасывает недокуренную сигарету, — то, что всё, Космосила, не так вовсе там, в реальном мире, не задумывался ты никогда? Холмогоров потряс головой. О чем он, чёрт возьми, толкует ему? Проступает холодный пот, да руки начинают ходить ходуном. Пчёлкин это видит, снова к нему присаживается, да за кисти его хватает. Держит крепко его ледяные руки в своих теплых ладонях. Ищет контакта зрительного, а брюнет словно совсем поплыл. — Что, может быть, — продолжает аккуратно, — ты, Космос, видение моё больное? Что, может быть, я там, — показывает куда-то назад, словно бы это значило что-то, — один остался? И жду, черт возьми, жду встречи с тобой как ничего другого не ждал никогда? А зажигалка эта, — подбрасывает в руках злополучный предмет, — как свет путеводный в туннеле тёмном, и она, — извлекает тёплый игривый огонёк, — всё это время вела тебя. К нам вела, — запинается, — ко мне, Кос, вела. Холмогоров откидывается на спинку дивана, на Витю глазами полными ужаса смотрит. Болезненно сглатывается, кадык его резко дёргается. Пчёлкин его изучает внимательно, руки чужие не отпускает ни на минуту. Нервно мнёт их в своих ладонях. — Пчёла, — почти шепотом, — я, кажется, понимать начинаю... Витя тихонько кивает, губы свои поджимая. — Да, я чувствую, — тоже шепчет, — я чувствую, Кос. — Вспоминать начинаю, — на глазах его слёзы подлые проступают, выдавая весь ужас тот, что сейчас в голове его происходил. Витя и сам начинал легонько дрожать — ощущения эти передавались и ему. — Наконец, Кос, — улыбается, а в улыбке этой натянутой — боль вселенская, — наконец вспоминаешь. Космос наклоняется ниже, а Виктор придвигается ближе к нему — теперь он держится за Косовские колени. — Почему ты не говорил? — слеза катится по впалой щеке. А Витька её на полпути подхватывает, да кулаком своим затирает. Пожимает плечами. — Так должно было быть. Я и так слишком рисковал. Ты был на волоске. — Ты хочешь сказать, — шмыгает, — что дверь открывается, да? Только назад ли это дверь, или же дверь новая, туда? – говорит совсем тихо. Витя отрицательно головой махает. — Нет, Кос. Назад. Тебя ждут назад. Я, блять, жду назад. Космос видит, как разливается всё светом вдруг вокруг, всё ярче и ярче с каждой минутой, да так что начинает ослеплять. Взгляд на Пчёлу возвращает. Тот улыбается как-то кротко — совсем не в собственной привычной манере. Брюнет подаётся секундному порыву, хватает того за рубашку и тянет наверх к себе. Касается его влажных губ легко и словно невесомо, так, как будто целует что-то невероятно хрупкое, что-то, что вот-вот сломается в его неаккуратных руках. В эту секунду он понимает, что больше такого шанса в жизни его не будет. Осознаёт, что здесь и только здесь они могли быть такими. Настоящими. Как души. Витька в одну из встреч таких во сне рассказывал ему про души человеческие. Холмогорову особенно запомнилось, что душа — существо бесполое, оно интересно тем, что чувства свои выражает обнаженно и искренне. И любит. Просто любит, не смотря ни на какие на свете "но". Для душ этих "но" не существует. Вот и они сейчас были этими самыми душами. Душами без каких-либо "но". В следующую секунду грудь его пробивает острая боль. Он начинает чувствовать всё в полной мере. Сначала сердце, свербящее изо всех сил, затем голову, просто дребезжащую, готовую вот-вот на части развалиться, как арбуз, с пятого этажа сброшенный, затем уже руки и ноги.

*

— Очнулся! — это, кажется, голос Фила. Погодите-ка, что? Валерин голос? Да это точно сон продолжается. — Кос, чертяга! — это уже Белый. Склонился над ним и смотрит взволнованно внимательно, пытается взгляд его расфокусированный поймать, — Фил, кати сюда Пчёлу! Черт, Кос! Голоса друзей как через вату в ушах, но неподдельную их радость не различит разве что совсем глухой. Холмогоров лежит и видит сквозь пелену, как Фил, еще раз склонившись над ним, беспомощным и немощным, удаляется из палаты его в неизвестном направлении. Сашка стул ближе придвигает, да садится наоборот — спинкой стула вперед, смотрит на него, а в глазах его слезы радости. — Наконец, брат, наконец, — Космоса за руку берет, да ладонь ему гладит. — Саня, — подаёт голос едва слышный и хриплый, — Саня, что... Белый по волосам его проводит нежно-нежно. Успокаивает. — Тише, Кос, тише. Тш-ш. Ты, брат, сильно напугал нас. — Что про...изошло, — выговаривать слова совсем тяжело, речевой аппарат, как кажется, практически полностью пришел в негодность. Белов лишь головой качает. — Взрыв помнишь, Кос? Валеркиной машины. Едва заметно кивает. Кажется, что больше глазами знак подаёт. — Ты выпрыгнул и головой ударился, аккурат об бордюр. Повезло, идиот, что голову к чертям собачьим не снёс. Мы с Филом — порядок — думали, всё, брат, конец. Но хирург, хирург-то наш, не подвел. Жить будешь, брат. Неделю в отключке пролежал, мы чуть с ума все не сошли. Дела все остановили. — П... Пчё.. Пчёла... — изо всех сил пытается узнать то самое главное, что волновало, от чего сердце пропустило уже пару ударов. Саня вздыхает тяжело. — Не он виноват, Кос. Не он. — Знаю, — на выдохе. Сашка сглотнул нервно. На Космоса еще обеспокоеннее смотрит. — Мы, Кос, с Филом чуть таких дел не наворотили. Все стрелки на него указывали, — глаза забегали нервно, — Фил его до смерти чуть не избил, все ребра ему попереломал, ну, ты знаешь его — боксёр же! Меры не знает. — Жив? — срывается с губ главный вопрос. Белов лишь кивает. Космос болезненно взвыл, ворочаясь на матрасе. Чёрт же побери, чёрт побери… Жив. Жив, сука. Жив. — Жив, — повторяет, дышит тяжело, — Ольга всё, всё она... Не важно, Кос. Это не важно сейчас. Важно, что вы, братья мои, все живы. И относительно здоровы. И перед Витей вину мы искупить сможем теперь. Всё теперь хорошо будет. Я вам это, черт возьми, обещаю. Дверь в палату открывается медленно, Фил ногой её придерживает, да коляску внутрь заталкивает. Витька, очевидно этому цирку сопротивляющийся, ведь он хотел сам, весь опухший и синий, подкатился ближе к нему. Саня помогает у кровати припарковаться, по волосам Витькиным проводит рукой, треплет нежно. Пчёла руку его сбросил. Тот лишь на Космоса смотрит. Смотрит и улыбается нагло. Так, словно что-то да знает. А глаза его блестят. За руку Космоса берет, тот слабо сжимает её в ответ. — Ну, здравствуй, брат. Космос неловко зацепился взглядом за предмет рядом с ним. На тумбочке напротив лежала та самая зажигалка.

*

Космос испытывает чувство дежавю. Конкретного такого дежавю. Аж в сердце что-то защемило. Но он отпускает это. Сашка одержал, мать его, победу. Они с Витей теперь владели их бизнесом целиком и полностью, а Фил предпочел вслед за Саней пойти, да выйти из игры, Белый ему там место уж точно подогреет. Да и сподручнее, когда кто-то из своих рядом. Так и доверия больше. Одним словом, складывалось всё по самому лучшему сценарию. Аж самим им не верилось. Валера и Сашка укатили за Олькой и Томой — они дожидались результатов у Беловых дома, волновались, спать никто не ложился. И по возвращению их должен был начаться настоящий пир горой — уже всё было готово. Толпами подтягивались гости, и Пчёлкин, отлепив надоедливого Коса от секретарши, потащил его на мороз их встречать. Космос поежился — отвратительный холод, а он был невероятно теплолюбив и нежен в этом вопросе. Виктор, заприметив его трясучку, протянул ему виски, мол, погрейся, но Холмогоров лишь отмахнулся. Не время еще, вот сейчас все приедут, тогда и начнется веселье. Он обязательно зальёт весь стресс последних месяцев литрами алкоголя. А вот этот вот виски его — это просто слишком. Он же хочет масштабно и красиво. Эстет. На улице гирлянды и фонарики, огромные бенгальские огни, которые трескаются и шуршат невероятно приятно для уха. Переводит взгляд на Пчёлу — в его глазах, широко распахнутых, всё это отражается особенно красиво. И смотреть теперь хочется в них, через их призму всё наблюдать, а не просто так. Блондин поворачивается на него и улыбается. Холмогоров хотел было стыдливо глаза отвести, да не стал. Решил, что всё равно ему. Хочет смотреть, значит, смотреть будет. Он взрослый человек, в конце концов. Имеет право. — Кос, — Витька всё также лыбится. По-доброму так. Счастливо как-то даже. — Пчёл, — смотрит в ответ. Блондин достаёт сигарету, зубами её зажимает, и Косу предлагает. Хотел было по обычаю отказаться, да вдруг взял. Свои он оставил там, на столе в зале. Пчёлкин подкуривает свою, да Космосу огня даёт. Краем глаза брюнет замечает ту зажигалку, и на душе вдруг тоже это отдаётся тянущим чувством. Становится не по себе даже. Плечами повёл. — Ты знаешь, Кос, — дым в воздух тонкой струйкой, — хотел сказать тебе, не знаю, правда, зачем, но когда тогда случилось всё, — запинается неожиданно для себя самого, — ну, помнишь. Взрыв. — Угу. — Ты, может, смеяться будешь. У виска пальцем покрутишь. Может, даже прав будешь. Но, чёрт возьми, пока в отключке был ты.. — Ну? — чувство тревоги почему-то нарастает. — Мне сны очень странные снились. Кос стряхивает пепел на снег. — Какие? — поворачивается к нему. — Да странные, блин. Про тебя всё время. В каждом сне был ты. Вот сказать почему-то захотелось вдруг. Как будто важно это. Космоса снова передергивает. Да что с ним, чёрт возьми, такое. — Бывает, Вить. Мне тоже сны там странные снились. Блондин удивлен. Тоже смотрит теперь на него прищурившись. — Какие? — Ты тоже там был. Только думалось мне, Пчёла, что ты мёртв. Подробностей не помню, — это правда, — всё как рукой сняло, когда в себя пришел. Виктор озадачился. — Вот те на, — брови свёл к переносице, — интересно получается. Глаза вдруг слепят фары яркие — на территорию машина заезжает. Пчёлкин щурится, приглядывается — зрение ни к чёрту, головой качает, выдыхает. — О, вот и Макс приехал. — Ага, — Космос чувствует себя странно, но причин явных этому не находит, — замотался, бедолага. А вот Фил с Саней где-то потерялись. — Точняк, — Витя отбрасывает бычок в сугроб, — эй, Макс, начальство не звонило? — Нет, Вить, — Карельский выходит из тачки, да почему-то в сторону Холмогорова устремляется, — тишина от них. Витя пожимает плечами, да голову запрокидывает, виски свой планируя залпом допить. Кос на него успевает лишь болезненный взгляд бросить. Что-то было не так, что-то совершенно точно было не так. Ладони вспотели. По карману шарит. Но ствола там не находит. — Макс, я не понял, — не успевает Кос договорить, как нож вонзается ему куда-то в район солнечного сплетения — боль парализующая пронзает всё его тело. Шевельнуться он больше не может. Очень странные ощущения — успеть подумать обо всем буквально за доли секунды, пока он тяжело оседает на землю. Столько всего случилось за жизнь его, столько хорошего и плохого, столько счастливого и несчастного. А сейчас это все не имеет никакого значения. Только что значило для него всё, а теперь — пустота. Боковым зрением видит, как Витю держат за волосы — пшеничные и густые, прямо как у Люды, или у Люды, как у него— глупая мысль — один взмах ножа — и алая кровь орошает собой пушистый снег. Булькает и опадает на землю — на лице навек застывает гримаса ужаса. Мгновение — и жизнь навсегда покидает эти глаза. И Космос, черт возьми, успевает всё это увидеть. Эта картина навсегда запечатлена в его сознании. Да это же самая злая шутка судьбы. Ведь теперь всё взаправду. Словно что-то почувствовать должен был, но не смог. Ему кажется, что он несётся к Пчёле на всех порах, тянет свою большую шершавую руку к его ране, в ничтожной попытке исправить хоть что-то — но на самом деле он не в состоянии даже рот открыть, чтобы проронить хотя бы слово. Холмогоров с глухим гулом падает на землю. Сознание медленно покидает его грузное тело. Последнее, о чем он успевает подумать — что был с ним до конца. Как и хотел. Могло быть иначе. Могло быть лучше. Но смерть не выбирают. Интересно, встрется ли они там? Или есть ли вообще это самое там? Он ни в чём уже не был уверен. На окровавленное лицо Вити приземляется хрупкая снежинка. И почему-то не тает, словно он уже остыл. Космос видит ее словно в макросъемке. Отмечает, что это красиво. И закрывает глаза. На этот раз — навсегда.