От ненависти до любви - сплошной секс

      В течение следующих двенадцати часов всё, о чем я могу думать — Чон Чонгук. Мысли подстерегают меня по пути домой в метро, когда вокруг куча людей, и медленно, но верно подступающее возбуждение — вот совсем некстати. Да, именно. Я снова возбуждаюсь от мыслей о Чонгуке, даже кончив два раза менее часа назад. И я не знаю, что случилось с моим организмом. И да, это возможно в плане физиологии. И нет, я не читал об этом специально, испугавшись собственного состояния. И вообще — не докажете. Я почистил историю браузера.       Я ловлю себя на мыслях о Чонгуке, когда обедаю, когда после устраиваюсь с чипсами перед телевизором, в середине сцены, где Эннис и Джек встречаются после четырехлетней разлуки (неожиданно нашел на одном из каналов), когда натягиваю пижамные штаны, даже когда засыпаю.       Я не понимаю, что со мной случилось, когда утром открываю глаза. Все тело наполнено какой-то воздушной легкостью, все время хочется улыбаться, и еще я чувствую себя очень хорошо отдохнувшим. Словно спал в самой мягкой и удобной кровати несколько суток. Всего один взгляд на экран телефона проясняет некоторые моменты — часы задорно подмигивают пиксельными цифрами, обозначающими почти полдень субботы — я спал конечно не несколько суток, но больше двенадцати часов.       Тут же прямо под циферблатом значится уведомление о сообщении от Чимина: «Как ты там? Сегодня лу…», часть текста скрыта, и приходится открыть ка-ток. «Как ты там? Сегодня лучше себя чувствуешь? Может привезти чего-нибудь?» — сообщение дополнено красноречивыми эмодзи, свидетельствующими о переживаниях моего лучшего друга о моем здоровье. Только с чего бы? Ах, действительно. Мое вчерашнее сообщение после того, как… Так вот что это за чувство — удовлетворение. После хорошего секса, да. Радужно-приподнятое настроение мигом улетучивается. Чон умудряется портить мне жизнь даже не находясь рядом. Мысль о том, что изначальной причиной настроения был он же, я предпочитаю проигнорировать.       Я отвечаю на сообщение Чимина, заверяя его, что все в порядке, и уже не так радостно отправляюсь на кухню в поисках завтрака. В недрах полупустого холодильника отыскивается молоко, я заливаю им найденные ранее хлопья и перетаскиваю свой почти королевский завтрак в гостиную. Пульт найден там же, где обрел покой вчера днем, и я включаю недосмотренный фильм, но, так и не вникнув в сюжет спустя пятнадцать минут, ловлю себя на мыслях о Чонгуке. Снова. Вчерашняя мысль, что в панике бегала по краешку сознания в пустой голове, сегодня решительно заняла место по центру. Что он вообще имел ввиду этим своим «Ты мне должен»? И взгляд еще этот. Чего он разозлился-то, не понимаю? Тоже вроде не в сторонке стоял. От воспоминания о том, как именно «не в сторонке стоял» Чон, меня, как подростка в пубертате, прошило искрой возбуждения. Но его взгляд в конце вкупе с пугающей фразой. Брр.       Мои выходные проходят под девизом «Не думай о Чонгуке. Хотя бы пять минут». Маленькая паникующая мысль к концу выходных превращается в огромную жуткую массу, заполняющую все сознание и распирающую голову изнутри. К понедельнику я доведен самим собою так, что пугаюсь собственной тени. И снова в этом виноват кто? Чон Чонгук.       Во всей этой ситуации меня успокаивает только то, что мозг ото всех переживаний, кажется, встал на место и перестал подкидывать картинки с рейтингом «восемнадцать плюс» и Чоном в главной роли. Но думать о нем я не прекращаю. С каким-то отстраненным удивлением понимаю, что я его почти не знаю. Какой он вообще? Мы знакомы три года, разговариваю я с ним едва ли не чаще, чем с тем же Чимином, он все время маячит перед глазами, но я не знаю о нем практически ничего — Чонгук перевелся из Сеульского национального, учится в моей группе, занимается спортом. Вот, пожалуй, и всё. Ах да, еще он потрясающе занимается сексом. И ненавидит меня. От последней мысли стало как-то грустно, что ли. Привет, шиза, я — Ким Тэхен и я только что расстроился от того, что Чон Чонгук ненавидит меня.       В понедельник я осматриваю перед зеркалом в ванной свою частично фиолетовую, частично начавшую желтеть галактику на шее и понимаю, что ни один тональник в мире с этим не справится. Поэтому самым логичным вариантом становится водолазка с высоким воротником, но даже она не может скрыть всего. Размышляя над ситуацией отстраненно, я думаю, что, во-первых, мне наплевать — моя шея, моя жизнь, и только мне решать, чем ее «украшать», а во-вторых, всем остальным можно пойти лесом, если они будут с этим не согласны. И я с гордо поднятой головой отправляюсь на занятия, хотя некоторые личности весьма красноречиво рассматривают выглядывающие отметины и начинают шептаться (но, если вы вспомните, за спиной говорят только завистники).       Когда я в аудитории занимаю свое место, Чимин с абсолютно охреневшим лицом оттягивает ворот моей водолазки и оглядывает открывшуюся его взору картину. Потом переводит на меня негодующий взгляд и обиженно дуется пару часов, потому что: «Сволочь ты, Ким Тэхен! Я думал ему там плохо, переживал, а он просто развлекался с кем-то!».       Сам «кто-то», к немалому моему удивлению, будто бы сторонится меня весь день: не задевает намеренно, не задает провокационных вопросов, не подходит, не цепляется, не напоминает о «долге», кажется, даже не смотрит в мою сторону. В общем, как-то самоустраняется. Жить становится спокойнее, но, с другой стороны, мне, вроде бы, даже не хватает этого.       Чон продолжает вести себя странно и на следующий день, и днем позже. В четверг к моей парте подкрадывается Чимин и спрашивает, не поругались ли мы с Чонгуком. Кажется, у меня случилась истерика, потому что над словом «поругались» я смеюсь весь перерыв между занятиями и следующий, и следующий, и когда еду домой в метро, и когда усаживаюсь за выполнение заданий. В общем, весь день до самого отхода ко сну на меня накатывают неконтролируемые приступы смеха каждый раз, когда перед моими глазами возникает недоуменное выражение лица Чимина, которое появилось у него после того, как Чонгук молча прошел мимо моей парты в другой конец класса и спокойно начал готовиться к первому занятию. Пак выдержал девяносто минут и подлетел ко мне в перерыве с этим «поругались», непрестанно оглядываясь на Чона.       Когда я впервые услышал «поругались» как описание молчаливого затишья после того, как мы, не прекращая ни на день, собачились при любом случае в течение почти трех лет, мне стало и правда смешно. Вот только теперь, когда я уже переоделся в пижамные штаны, и тишину моей комнаты нарушает лишь мерное тиканье часов, я задумываюсь. Чимин (хвала его светлой голове и внимательности) раньше меня заметил, что взаимный игнор больше похож на ссору между нами, чем наше обычное поведение, подобное действующему вулкану. Мы что, действительно поругались?       Промучавшись почти всю ночь странными мыслями, одолевавшими мой мозг, не меньше трех раз запутавшись в одеяле от того, что сильно ворочался, в пятницу я открываю глаза невыспавшимся и с отвратительным настроением. Причиной плохого настроения стал снова Чон Чонгук. Я отказываюсь понимать собственное состояние — мне было плохо, когда Чон постоянно цеплял меня, и мы ругались каждую секунду, находясь рядом, но еще хуже мне теперь от того, что он игнорирует мое существование. Шиза, моя новая подруга, ласково поглаживает меня по голове, отгоняя грусть.              Днем, сразу после занятий я набрал номер единственного, кто смог бы мне помочь. В вопросах странных, одолевающих мыслей может разобраться только человек с железной логикой и ясным незамутненным всякими чувствами сознанием. Намджун-хен ответил не сразу, но зато сразу согласился встретиться.       Пока я ждал хена в нашем любимом кафе на Мендоне, заказал обожаемый мною клубничный десерт и грушевый чай. Мы не виделись уже длительное время, поэтому стоило Намджун-хену войти и приблизиться к занятому мной столику, как я сразу уловил изменение в его образе — глаза светились, а сам он выглядел окрыленным, словно разгадал гипотезу Ходжа (не спрашивайте, сам не понимаю, знаю только, что он бьется над ней много лет). Все время, что мы говорили, он словно порывался что-то сказать, но останавливал себя, сосредоточившись на моей проблеме. Я постарался как можно подробнее рассказать ему о том, что меня беспокоило, не вдаваясь, естественно, в некоторые детали.       Итог нашего разговора вышел не однозначным, потому что, во-первых, хен выдал-таки распиравшую его новость о том, что его сердце теперь точно не доступно для Чимина. И нет, это не его слова, это я так перевел «я познакомился кое с кем» и пространный рассказ, пересыпанный нечитаемыми математическими метафорами, о молодом, но уже подающем огромные надежды в отечественной и мировой математической науке, аспиранте, лицо которого построено по принципу «золотого сечения» (читай: «умный красавчик»). А во-вторых… даже озвучивать не хочу глупость, что произнес Намджун (вставая из-за столика сразу после того, как кофе закончился в его чашке, потому что ему было необходимо обсудить не терпящее отлагательства доказательство математического равенства с тем аспирантом). Глупость, что заставила меня впасть в ступор на добрых минут двадцать. Очевидно, выглядел я при этом пугающе, потому что в чувство меня привел вопрос официанта, все ли со мной в порядке. Я ответил «нет», оплачивая заказ и выходя из кафе. Потому что я точно не был в порядке.       Если вы еще не догадались, мой умный, здравомыслящий (раньше, по крайней мере) хен где-то после сотого произнесенного мной «ненавижу» произнес: «В мире существует два диаметрально противоположных чувства, одинаковых по своей силе — ненависть и… любовь. Уверен ли ты на все сто процентов, что чувствуешь именно первое?»              Всю дорогу до дома и еще два выходных дня дома я пытаюсь уложить в голове сказанное братом. Или пять стадий принятия глупости, брошенной на прощание Намджуном.       «Это не так!» — весь вечер пятницы я упорно отрицаю даже малейшую возможность того, что хен может быть прав. Попутно я вспоминаю, как мы беспрестанно ругаемся с Чонгуком — все время, когда мы находимся рядом, атмосфера вокруг нас напоминает раскаленное жерло вулкана, который в любую секунду начинает извергаться, стоит нам оказаться на расстоянии видимости.       «Что за чушь?! Хен от любви что, умом тронулся?» — меня настигает гнев уже утром в субботу. Я буквально просыпаюсь с мыслью, что мой брат внезапно растерял весь свой блестящий ум и сказал откровенную глупость, потому что единственная эмоция, которую вызывает у меня Чонгук — это дичайшее желание придушить его собственными руками. Еще полдня я злюсь только от мысли, что мой хен мог даже допустить такую возможность.       «Ну это же не может быть так? Или может? Да не, глупости. Или не глупости?» — когда гнев отступает вместе с попавшим в мой организм плотным обедом (мама заезжала в гости), состоящим из тушеной в соевом соусе кимчи и тхвигима , уже через силу впихивая в себя ккеканджон , я начинаю торговаться прежде всего с самим собой. Торги выходят не слишком успешными, потому что это и невозможно, когда ты знаешь каждый следующий аргумент своего оппонента.       «Я пропал. Мне не выжить с этой мыслью. Как жить дальше?» — утро воскресения встречает меня хмурым небом и собирающимся снегом. А еще ужасно подавленным настроением. Весь день я только и делаю, что принимаюсь обдумывать самые худшие сценарии своей дальнейшей жизни с осознанием открывшейся мне вдруг правды. Под вечер настроение становится унылым, его дополняет вид посыпавшего за окном снега. В конце октября в Сеуле еще слишком тепло и крупные хлопья тают, едва соприкасаясь с асфальтом, превращаясь в скользко-грязную жижу.       «Я влюблен в Чонгука», — последняя мысль вспыхивает в моем сознании, когда я уже засыпаю вечером в воскресенье.