The Confrontation

      — Буду честна, я жду полного выздоровления, чтобы скорее вновь поездить верхом!       Мустафа состроил удивлённое лицо, и Михримах рассмеялась.       — Слышал бы это наш повелитель! Ты уверена, что он позволит тебе? Да и Хюррем-султан, думаю, будет против.       — Как это? Ведь я не падала с лошади, это всё стрела… Моя дорогая кобыла Айельти наверняка уже соскучилась.       — И всё же ты единственная султанская дочь! С тобой приключился такой ужас, что, думаю, беречь тебя теперь станут втрое больше.       Михримах печально вздохнула, но не перестала улыбаться брату. Они шли втроём — служанкам госпожи было позволено не идти следом — вдоль прекрасного сада, но беседу в основном вели Мустафа и его сестра; Яхья-бей, как и обычно, был скромен и молчалив, шёл по правую руку законного будущего султана. И он был очень рад тому, что в основном Мустафа смотрел на сестру, ведь при таком раскладе поэт мог спокойно любоваться Луноликой госпожой своего сердца. Она тоже, глядя на шехзаде, не упускала возможности украдкой взглянуть на Ташлыджалы. Так и шли они, не обмениваясь между собой ни словом. Хотя и взглядов было достаточно, чтобы описать всё то, что чувствовали друг к другу.       Через половину часа они начали возвращаться ко дворцу. Михримах ощутила настоящую усталость. Троица выходила из живой зелёной изгороди. Мустафа шёл первым, и именно в тот момент, когда шехзаде вышел, а султанская дочь и поэт остались вмиг наедине, Ташлыджалы быстро произнёс:       — Примите это, госпожа.       Михримах обернулась. Яхья протягивал небольшой кулёк, к которому сверху крепился свёрнутый в трубочку кусочек бумаги. На девичьей душе тут же потеплело. Она благодарно улыбнулась и аккуратно приняла небольшой дар.       Пальцы их соприкоснулись, а глаза встретились. Прошло всего несколько секунд, а показалось — вечность.       — Раскройте, когда будете сокрыты от чужих глаз. Я буду ждать и искать следующей нашей встречи… — быстро прошептал Яхья, глядя в бездонные глаза госпожи.       Вдруг послышались шаги, и влюблённые тут же одернули руки; Михримах поспешно упрятала свёрток за кафтан платья. Это Мустафа решил убедиться, что ничего не случилось и причина задержки его спутников за оградой несерьёзная.       Занятый мыслями о прекрасном, Ташлыджалы совсем позабыл о том, что ждало его после прогулки. Однако взгляд, которым одарила поэта Хюррем-султан, когда он оказался рядом, тут же обо всём напомнил.       Луноликой госпоже после столь продолжительной прогулки необходимо было вернуться в свои покои. Мустафа вызвался проводить сестру наверх, а после должен был отправиться обедать, поэтому Ташлыджалы удалось улизнуть от своего шехзаде под каким-то предлогом: как он понял, о встрече с Хюррем пока что стоило молчать, сперва надо было разобраться, чего она, собственно, от него хочет.       Оставив мысли о том, что хасеки ничего не мешает просто так его убить и как-нибудь скомкать это дело, мужчина направился прямиком к обусловленному месту, в котором его уже дожидался покорный слуга огненноволосой госпожи — Сюмбюль-ага. Он молча проводил поэта в Мраморный Павильон, где он и встретился с Хюррем-султан.       Женщина величественно восседала на небольшой кушетке, и он ощутил себя рабом, которого привели на расправу к господину. Впрочем, кажется, так всё и было. Спасибо ещё, что стражей не прислали.       — Есть у тебя мысли, поэт, отчего ты здесь? — спросила Хюррем, одаривая мужчину оценивающим взглядом.       — Смею предположить, госпожа, это как-то связано с Михримах-султан, — спокойно ответил тот, смиренно склоняя голову.       — Однако ты очень проницателен. Я много что могла бы сказать по поводу того, что ты, поэтишка, требуешь руки султанской дочери. Но сейчас не об этом. Если честно, я сама пока не знаю, лишь предполагаю, с чем или с кем именно связана наша встреча, о которой, разумеется, не стоит никому знать. Об этом мне расскажешь ты.       Яхья удивлённо приподнял брови.       — Я не совсем понимаю…       — Это нормально, не беспокойся. Сюмбюль, — подозвала она.       Ташлыджалы проследил глазами за евнухом, который всё это время стоял позади него в отдалении и вдруг засеменил к своей госпоже. Хасеки приняла из его рук какой-то свиток, и свиток этот показался Яхье ужасно знакомым…       Его сознание поразило сперва предположение, а затем ужас. Он не смог сдержаться и уже не скрывал своего взгляда, обращенного к женщине.       — Не будем тянуть и перейдём сразу к делу, — ледяным тоном произнесла Хюррем. — Откуда у тебя это и что это значит?       Она слегка изменила положение пальцев, сжимающих свиток, и тот развернулся в листок бумаги. С этой бумаги на него смотрел тот самый неизвестный мужчина, портрет которого Яхья получил от дочери стрелка, ранившего Михримах. Этот негодяй подкупил Соколиного Глаза, чтобы тот напал на госпожу.       Поэт охнул.       — Откуда у Вас?..       — Здесь я задаю вопросы! — оборвала женщина, и в этот момент воин поистине ощутил её непредсказуемость, власть и силу. — Отвечай!       Но он не мог так быстро сдаться.       — Я все ещё не понимаю…       — А понимать и не надо! Думаешь, от твоей смерти кому-нибудь убудет? Ну поплачет моя дочь немного и всё! Отвечай, иначе будет хуже.       Она смерила его таким испепеляющим взглядом, что стало действительно не по себе. Ташлыджалы мучали сомнения: всё его расследование находилось под угрозой. Он медлил, и лицо Хюррем искривилось от гнева и нетерпения.       — Хорошо, — рявкнула Хюррем, — молчи, но смею тебе сообщить, что уже знаю, кто здесь изображен, смело могу его найти и…       — Знаете? — выдохнул Яхья.       Вопрос этот был задан таким удивлённым тоном, что Хюррем смутилась. Она глянула на Сюмбюля в поисках ответа, но тот в недоумении пожал плечами.       — Я отвечу на ваш немой вопрос. Дело в том, что сам я не ведаю, кто изображен на этом рисунке.       — То есть, как? Мне известно, что он принадлежит тебе, можешь не отнекиваться.       — А я и не делаю этого, госпожа, — признался Яхья, — я получил его и пытался найти того, кто смотрит теперь с бумаги на нас с вами. Пока что мне этого не удалось.       — Так откуда же он у тебя?       — Оба мы хотим открыть тайны друг друга. Скажите мне, кто здесь изображен, и я расскажу, что знаю…       Щёки госпожи покраснели от возмущения, она вскочила с кушетки, взмахнув листком бумаги; Сюмбюль подпрыгнул на месте.       — Смеешь меня шантажировать?!       — Как можно? Совсем нет, лишь предлагаю сотрудничество. Это ведь касается вашей дочери, точнее, недавнего нападения на неё…       Воин одарил женщину многозначительным взглядом, и она, переводя дух, но не отрывая от Яхьи полного злости взгляда, медленно опустилась обратно на кушетку.       — Пожалуйста, госпожа, — он непроизвольно приподнял ладони в примиряющем жесте, — поймите наконец, что я желаю Михримах-султан только блага. Я сделаю всё, чтобы найти её обидчика. Я не склонен верит слухам и вовсе не считаю, что это Вы наняли того стрелка…       На этой фразе хасеки ядовито усмехнулась — ещё бы её потенциальный зять смел так думать. На смену первой мысли пришла вторая: какой ужас, она считает этого приспешника Мустафы потенциальным зятем?!       — …и я хочу, чтобы она была счастлива…       — Хватит-хватит, — поджав губы, отмахнулась женщина, — давай ближе к делу. Давай, говори всё, что знаешь, и тогда я решу, услышишь ты правду или нет.       Яхья вздохнул: кажется, выбора у него особо не было. Если он во всём признается, у него хотя бы появится шанс приблизиться к правде. Не похоже было, что хасеки врала, кажется, ей действительно была известна тайна этого портрета.       И он изложил ей всё как есть, на духу, не утаивая ничего. В конце-концов, даже если расследование поручили ему, Хюррем вряд ли решит отрицательно на него повлиять. Тому, кто причинил вред Михримах, она причинит ещё больший.       Женщина внимательно выслушала рассказ своего покорного раба о том, как он отыскал дом стамбульского стрелка, семья которого призналась, что их отца безвозвратно забрали, после чего все семейные долги были погашены. И о том, что его дочь сделала тот карандашный набросок.       К тому моменту, как поэт замолчал, женские рыжие брови уже не слезали со лба которую минуту. Хасеки тяжело задышала, очень медленно повернула голову на евнуха, который всё это время стоял по её левую руку, и посмотрела на него так пристально, что тот чуть не провалился сквозь землю.       — Ты точно уверен, Сюмбюль? — процедила она сквозь зубы.       — Да, госпожа моя, — сглотнул раб, — если автор портрета не солгал, это в точности тот, о ком я говорил.       Так же медленно Хюррем вернула голову в исходное положение. На её лице смешались в диком танце гнев, изумление и злоба. Она молчала, в голове явно проходила бурная мозговая деятельность. Наконец, конце Ташлыджалы уже хотел узнать, в чём дело, она сама заговорила.       — Вот змея… — прошипела женщина, сама уподобляясь упомянутой рептилии, — змеюка подколодная!       — Кто, госпожа? — спросил Яхья.       — Та, что наняла этого наглеца с твоего рисунка! Наняла, чтобы подставить меня и ранила мою дочь!       Вскочив с кушетки, Хюррем уперла руки в бока, пытаясь отдышаться. Сюмбюль взволнованно замельтешил рядом, предлагая помощь, но та отмахивалась.       — Ты ещё поможешь, поможешь мне, Сюмбюль… Вы все мне поможете… — произнесла женщина, а затем добавила уже шёпотом, — я уничтожу тебя, Шах-Хубан…