The Confrontation

      — Что? Что вы сказали, госпожа?       Было неясно: Яхья совсем не расслышал фразы или же лишь решил уточнить полученную информацию. Он сделал по направлению к женщине шажок, но быстро понял, что пока она не сможет успокоиться, ответа ему не видать. А неспокойна она была вполне очевидно: сжала кулаки, глубоко дышала. Ах да, ещё и её лицо было искажено гримасой, отражающей эмоцию «Я убью всех до единого из тех, кто встанет на моём пути».       Хюррем переполнял праведный гнев. Главное было сейчас не наломать дров в присутствии Ташлыджалы, но женщине с трудом удавалось сдерживать огонь, разгоревшийся у неё внутри.       Как она посмела?! Как ей такое только в голову пришло?! Поистине она недалекая женщина, раз решила совершить такое!       Что делать?! Что делать?..       Хасеки обернулась на поэта так быстро, что тот пропустил сердечный удар.       — Значит так, — процедила она сквозь зубы, выставив вперёд указательный палец и угрожающе им потрясывая, — если ты действительно любишь мою дочь и хочешь стать её мужем, ты не посмеешь мне перечить. Всё это время ты оставался здесь, во дворце, вопреки моему желанию и здравому смыслу, однако так решил наш повелитель… — Хюррем осеклась, но тут же вновь собралась и продолжила, — если я узнаю, что ты сделал хоть что-то, противоречащее пользе для Михримах, поверь мне, я тебя уничтожу, и никто мне не помешает.       Она думает, что я смогу каким-то образом навредить своей любимой? Когда же она уже поймёт, как сильно я люблю её дочь?..       — Право, госпожа, Ваши чувства стоит направить на тех, кто уже ей навредил.       Ташлыджалы, как обычно, был само спокойствие. Это несколько выводило женщину из себя.       — Поверь, я займусь этим вопросом весьма оперативно. Но не смей проболтаться кому-то по этому поводу. Никто пока не должен знать…       — Конечно, госпожа. Известно Вам или нет, но наш Повелитель просил меня провести собственное расследование по этому поводу. И, как понимаете, он будет зол, когда узнает, что насчёт всего этого я поставил его в известность не первым…       — Я понимаю, — она гордо приподняла подбородок, — он ни о чём не узнает. По крайней мере, от меня.       — Хорошо, — учтиво поклонился мужчина, — позвольте мне всё рассказать ему, и он предпримет необходимые меры. Ведь выходит, что имя виновника известно…       — Откуда уверенность в том, что тебе поверят? Какие есть доказательства помимо слов?       Яхья пораскинул мозгами.       — В доме того человека, который ранил Вашу дочь, есть портрет Соколиного Глаза, стрелка. Он в точности совпадает с физиономией того, кого бросили в темницу.       — Нужно разыскать этого слугу с портрета… если Шах ещё от него ещё не избавилась.       — Прошу Вас, госпожа, дайте сделать это людям Повелителя. Я собираюсь отправиться к нему и сообщить о полученных сведениях.       Женщина смерила поэта долгим презрительным взглядом.       — Ты должен быть весьма осторожен, Яхья. Повелителю не понравится правда. У тебя будет всего одна попытка, ошибиться нельзя, это всё-таки его сестра. Поэтому так необходимы доказательства.       — Что же Вы предлагаете?       — Я просто даю тебе совет. Изложи всё подробно и чётко. И скажи, что портрет опознали слуги во дворце, не говори конкретно, кто. Пусть Повелитель не ведает о нашей встрече.       Больше разговаривать было не о чем. Яхья откланялся и удалился. Хюррем и её покорный слуга остались в Мраморном павильоне вдвоём, оба погрузившись в собственны мысли.       — Госпожа моя, мне кажется, или Вы стали благосклоннее к Яхье-бею? — осторожно спросил евнух.       — У него, конечно, итак не было выбора, — поджала губы она, — но он действительно помог выяснить, что произошло. Кажется, сложно сочинить такую историю на ходу… Думаю, что он не соврал. В любом случае скоро обо всём узнает Повелитель. Интересно, может, Махидевран тоже к этому причастна?.. Может, они в сговоре…       — Если так, то Ташлыджалы сыграет против самого себя: она ведь мать шехзаде Мустафы…       — Интересно, — усмехнулась женщина, — если его поставить перед выбором: Михримах или Мустафа, как он поступит?..

***

      Прошло несколько дней с того момента, как состоялся диалог между хасеки Хюррем-султан и Ташлыджалы Яхьёй-беем, во время которого они искренне раскрыли друг другу секреты, более никому не известные. Поэт на следующий же день отправился к султану — тот сам вызвал его, желая узнать о ходе расследования.       Яхья выложил Сулейману всю правду, ему известную, до единого слова. И о том, как сумел найти стрелка; и о том, как его дочь написала тот портрет; и о том, что опрос слуг дал результат — они признали в мужчине на листке бумаги приспешника Шах-Хубан-султан.       Во время рассказала лицо главы империи оставалось непроницательным, но серьёзным: сведённые у переносицы брови, поджатые губы. Казалось, хмурились даже морщины.       Когда Ташлыджалы произнёс имя султанской сестры, Сулейман вздрогнул.       — Ты хочешь сказать?.. — тоном, в котором нарастало наряжение, начал он.       — Я ничего не хочу сказать, мой Повелитель, — стараясь оставаться спокойным, произнёс поэт, — я лишь излагаю факты, которые сумел выяснить. Кто знает? Но я действительно был в доме стрелка, я видел его портрет лично. Знайте: его семья не ведает о его смерти и её причине до сих пор, они ни в чём не виноваты. Можете послать к ним людей или меня самого, и портрет Соколиного Глаза доставят во Дворец. Это не может быть совпадением.       Повисло тяжелое молчание. Было видно, что внутри султана идёт какая-то борьба.       — Кто виновен, а кто нет, это мне решать, — наконец выдал он, — если всё изложенное тобой правда, то ты проделал большую работу и будешь достоин многого. Но мне нужно удостовериться в правдивости полученных сведений. А пока ты можешь идти.       — Скажите, продолжить ли мне?..       — Нет, пока ты свободен. Конечно, ты останешься во дворце, в любой момент будь готов явиться ко мне, может понадобиться твоя помощь.       Поэт поклонился и вышел. Чувство было очень странное — он вроде бы выполнил то, что должен был, что приказал ему султан, а вроде бы всё ещё оставалась вероятность, что каким-то образом всё окажется не таким, каким должно, и обернётся против него. Да, он излагал факты. Но кажется, для Сулеймана они звучали как прямоте обвинение его сестры.       Делать было нечего, только ждать. Но было и ещё одно волнение в сердце у мужчины: не похоже, что султан станет трепетать над жизнями членов семьи обидчика его дочери. А ведь поэт обещал им полную безопасность…       Заходя за поворот, воин не заметил, как столкнулся с каким-то человеком. Яхья поднял на него глаза и признал Гючлю-агу, слугу Михримах-султан, который частенько помогал им с дочерью султана в организации и проведении тайных встреч.       — Рад вас видеть, Ташлыджалы Яхья-бей, — поклонился евнух, — это очень хорошо, что я вас встретил…       Мужчина засуетился, вынул из-за пазухи небольшой бумажный свёрток и осторожно протянул его поэту.       — Это вам, — загадочно улыбнулся он.       Яхья невольно тоже расплылся в улыбке и благодарно кивнул. Можно было не уточнять, от кого записка, это итак было ясно.       Окрыленный, он быстро добрался до своих покоев и, плотно затворив дверь, развернул кусочек бумаги. Душу грело уже одно лишь созерцание знакомого изящного почерка.

Дорогой Яхья-бей,

      Я очень рада была получить такие строки. Не перестаю восхищаться талантом, которым одарил тебя Всевышний. Моё сердце согревает и брошь, которая была в свертке, переданном тобою в саду вместе со стихотворением. Я смотрю на неё и думаю о будущем, которое нас ждёт… надеюсь, о совместном. Мне теперь разрешены ежедневные послеобеденные прогулки. Прошу, приходи сегодня туда и случайно повстречай меня. Я буду невероятно счастлива.       Попадись такое письмо кому-то на стороне, пришлось бы несладко как Михримах, так и Ташлыджалы… Однако они столь привыкли к преданности Гючлю-аги, что были уверены: гонец из евнуха отличный. И всё же они никогда не подписывались под собственными словами — так было спокойнее.       Поэт тепло улыбнулся и прижал листочек бумаги к груди. Хотел бы он хранить все письма Михримах, но это было небезопасно, тем более в Топкапы. Пришлось изорвать листок в мелкие клочья и избавиться от них при первой возможности.       Шехзаде Мустафа утром позвал своего преданного воина на совместный обед, после которого Яхья как раз собрался в сад. Кто знает, может, он даст поэту какие-то указания? Ведь похоже, Сулейман пока освободил от них Яхью на вряд ли долгий, но точно неопределенный срок. Предвкушая встречу с любимой, Яхья глубоко вдохнул и прилег на свою скромную кровать.       Что бы ни уготовила им всем судьба — главное, Михримах рядом, живая и здоровая…