The Confrontation

      Султан Сулейман распорядился устроить одно из самых пышных празднеств по случаю свадьбы своей единственной и горячо любимой дочери.       Организация этого события привлекла к работе сотни людей, во главе которых как-то само-собой встала Хюррем-Султан. Сперва она пыталась найти в себе силы сопротивляться, но потом ей это наскучило, и хасеки, всё-таки смирившаяся с выбором дочери, полностью вовлеклась в процесс, и ей даже начинало это нравится. В течение месяца она строила подданных, отдавала указания по яствам, украшениям, а для своей любимой Михримах приказала пошить такое платье, какого ещё свет не видывал.       Госпожа Луны и Солнца ходила вся в предвкушении, а её жених тем временем всё больше вливался в дворцовую жизнь под руководством самого султана, поэтому волноваться толком не успевал. И все же каждый раз, когда он встречал свою невесту, сердце его трепетало.       — Я всё никак не могу поверить в происходящее, — призналась ему однажды Михримах. — Отец и… и даже мама одобрили наш брак, и совсем скоро свадьба! Вдруг это всё-таки сон? Я так боюсь проснуться!       — Не стоит бояться, моя Михримах, — ласково ответил ей суженый, — поверь мне, это не сон.       И поэт оказался прав. Миновала ночь хны, и долгожданный день наконец наступил.       Утром шейхульилам — главное духовное лицо государства — провел обряд никаха. В церемонии вместо жениха и невесты участвовали высокопоставленные вельможи. Более официальная часть была завершена, и настало время переходить к торжествам.       Для свадебной процессии был выбран особый маршрут через весь Стамбул. Улицы были украшены шёлковыми тканями и цветами, повсюду играла музыка, а народу раздавали бесплатную еду и сладости — в такой день султан был щедр, как никогда.       У Ташлыджалы своего дворца не было, он только начинал взбираться по карьерной лестнице, а свою дочь родители очень любили, поэтому Михримах в качестве части приданого был выделен дворец в Стамбуле, чтобы она могла создавать семью в своем собственном гнездышке, но имела возможность в любой момент навещать отца и мать.       День был бесконечно длинный, полный радости и веселья, и в каждый его миг Михримах чувствовала себя самой счастливой на свете девушкой.       У неё было самое потрясающее платье — атласная синяя ткань, расшитая камнями, изящно струилась по телу. Ей вторило усеянное сапфирами украшение на голове.       У неё было самое щедрое и пышное свадебное празднование — она за свою жизнь побывала на нескольких, но такое видела впервые.       И, разумеется, у неё был самый лучший в мире жених, а теперь уже и муж — её любимый, её смелый и чуткий Ташлыджалы Яхья-бей, воин, поэт и широкой души человек.       И вот, когда рабыни уже помогли ей переодеться в ночное платье, увлажнили кожу благовониями и теперь покрывали её голову белой тканью, она вдруг ощутила прилив усталости. День был полон счастья, но вместе с тем нес столько впечатлений, что начинала кружиться голова.       Раздался стук в дверь, и сердце Михримах нашло в себе новые силы участить ритм. Раздались шаги, а затем ей выказал честь знакомый голос: «Михримах-султан».       Последовало свершение ещё одного ритуала: Яхья-бей, оказавшись в покоях, опустился на колени, совершил молитву, а потом осторожно взял в ладони и поцеловал край подола платья Михримах — это было выражением уважения к падишаху и новоявленной супруге. После поэт попросил у жены разрешения присесть, что подчёркивало её высокий статус. Она дала свое согласие, и через несколько секунд все посторонние покинули комнату, наконец оставив молодых наедине.       Когда Ташлыджалы мягко коснулся ткани, прикрывающей лицо девушки, она убедилась: всю усталость как рукой сняло, её вытеснил прежний трепет. Мужчина откинул белое полотно назад, давая себе возможность взглянуть на любимую.              Как и следовало по обычаю, сам Яхья был облачён в соболиные меха, подаренные султаном. Он сперва аккуратно коснулся пальцами, а затем и положил ладонь на щеку шатенки. Рука его была теплая и приятная, хоть и немного шершавая. Это будто бы отражало и самого Ташлыджалы: романтичность поэта внутри него соединялась с твердостью воина. Михримах прижалась к ладони мужчины и расплылась в ещё большей улыбке.       — Ну вот и настал тот день, — тихо произнёс Яхья, — когда нет нам нужды скрываться… теперь весь свет знает, что Михримах-султан — моя жена!       Девушка рассмеялась, но потом в её взгляде вдруг промелькнуло что-то нехорошее, какая-то тревога. Это не укрылось от глаз Ташлыджалы, и он тут же нахмурился.       — Что такое? Что случилось, моя Михримах?       — Все хорошо, просто… на секунду я представила, что было бы, если бы у нас ничего не получилось, если бы отец не разрешил… Мама ведь хотела выдать меня за Рустема!       Они оба тут же живо представили картину, где место Яхьи в опочивальне занял Рустем-паша, и ужаснулись. К глазам девушки подступили слёзы, и она тут же упала в объятья воина, а он принялся гладить её по спине и длинным каштановым волосам.       — Я понимаю твои страхи, моя дорогая, — он весьма адаптировался и отошел от официального «госпожа», — но всё позади, поверь, оставь все плохое. Какие бы ни были планы у твоей матери, они в прошлом. Мы с тобой женаты, и наш союз одобрил сам повелитель! Он одобрил мою кандидатуру на роль твоего мужа, так о чем уж говорить? Да и кстати, ты заметила? Даже Хюррем-султан сегодня смеялась и вовсю улыбалась! Я уже понял, как выглядит её улыбка, предвещающая беду, и это была совсем не она!       Эти слова вкупе с теплом тела Яхьи помогли девушке прийти в себя. Прошло несколько минут, и её дыхание окончательно выровнялось.       — Хочешь лечь спать? — спросил Ташлыджалы, — ты, должно быть, очень устала.       — А как же?..       — Я знаю, но пойму, если ты ещё не готова. Теперь у нас полно времени, незачем спешить.       Михримах оторвалась от его груди и хитро прищурилась. Мужчина в ответ приподнял правую бровь.       — Ну уж нет, — ухмыльнулась Луноликая, — так долго я ждала этого дня, что теперь должна взять от него абсолютно все.       Её взгляд скользнул по его лицу и остановился на губах, а рука легла на скрытую под одеждой грудь. Яхья расплылся в улыбке.       — Как пожелает моя госпожа, — прошептал он ей прямо в губы, прежде чем накрыть их своими, пока его руки вступали в схватку с белоснежной тканью её сорочки; он безоговорочно побеждал.

***

      Стоял третий день праздненств по случаю свадьбы султанской дочери. Погода была тёплой и приятной, как и все предыдущие дни; моряки дивились спокойствию моря, что было удивительно на фоне прошлых недель, полных штормов. Казалось, природа вторила всеобщему веселью, одобряя новоявленный союз.       Султан созвал большой обед, на котором, как он и задумывал, царила настоящая семейная атмосфера. Здесь были, конечно, Хюррем и все дети; молодожены; Хатидже, Ибрагим и их дети; а ещё Эсмахан. Мустафа уже отбыл обратно в Манису, у него возникли какие-то срочные дела. Вместе с радостью от свадьбы сестры и дорогого друга он также сетовал на то, что ещё долго не сможет сыскать себе такого же верного помощника, каким был Яхья: ясно было, что Ташлыджалы теперь останется в Стамбуле.       — Ах, Михримах, ты всегда была похожа на цветущую розу, но теперь от тебя просто глаз не оторвать! — улыбалась Хатидже. — Брак идёт тебе на пользу. И я понимаю тебя, ведь это брак с любимым человеком!       Хюррем глянула в сторону султанской сестры и её мужа и сдержала смешок. Ведает ли Хатидже, какие речи говаривал ей, Хюррем, Ибрагим? Вряд ли. Но женщина была такой искренней, что хасеки стало её жаль. Она заслуживала большего, чем этого Великого Визиря.       Отведя глаза от Хатидже, Хюррем смерила взглядом Ибрагима-пашу и поймала на себе взгляд его орлиных тёмных глаз. В сознании тут же всплыли воспоминания их крайнего разговора, в котором визирь заявлял о своих нескромных намерениях продолжать играть на нервах Хюррем до конца своих дней. Женщина поспешно отвела взгляд.       — Благодарю, тётя, Хатидже-султан, — светясь радостью, ответила Михримах, коснувшись взглядом мужа, что сидел по правую руку от неё, — Вы абсолютно правы, какое это же счастье, выйти замуж по любви!       Сулейман, свидетель этого разговора, отправил в рот виноградину и произнёс:       — Я несказанно рад, что все женщины за этом столом довольны своим положением. Осталась только Эсмахан, да, племянница? Мы разобрались со свадьбой твоей сестры, можно теперь и о твоей задуматься.       — Да, Повелитель, — слабо произнесла в ответ девушка.       Она не верила, что ей повезет также, как повезло Михримах. Да, на примете у неё тоже был жених — Султанский сын Мехмет — высокого полета птичка! Но никто не одобрит такой брак, даже и заикаться не стоит. Хотя… про Михримах и Ташлыджалы говорили также. И что теперь? Чтобы Повелитель позволил Эсмахан выйти замуж за Мехмета, ей тоже нужно будет спаси его жизнь, раскрыть какой-нибудь заговор? Бред… Наверняка совсем скоро дядя подыщет ей отвратительного старого пашу и вышлет её к нему на край Османской Империи! Но ничего, может, он будь столь стар, что совсем скоро помрёт. Можно, в целом, будет помочь ему в этом…       Эсмахан готова была разрыдаться.       — Выпьем за молодых! — провозгласил султан, и вслед за его кубком вверх поднялись и остальные.       Обед шел спокойно, за разговорами, прерываемыми смехом. Тревога, не отпускавшая обитателей дворца так долго в связи с последними событиями, наконец отступила. Ей положило конец разоблачение Шах-Хубан, а свадьба Ташлыджалы и Михримах ознаменовала начало новых, добрых времён. Все наконец были спокойны, жизнь потекла своим чередом.       И всё же внутри Хюррем, где-то под сердцем, сжимался какой-то узел. Её не покидало чувство, что что-то не так. Сперва она сетовала на свадьбу, что нутро её всё же недовольно выбором жениха. Однако хасеки не сразу себе призналась, но Яхья начинал ей нравиться. Кажется, он был весьма не туг на ум, и даже если он был близок с Мустафой, он был близок и с Михримах тоже. В общем, она уже раздумывала над тем, где зять мог бы ей пригодиться. Нет, дело было не в этом.       И тут она поняла.       Несколько раз Хюррем оглядывала присутствующих, и каждый раз ловила на себе его взгляд. Она поняла, как давно его не видела. Давно не говорила, давно даже не вспоминала о его существовании. Видимо, он тоже это заметил. И решил о себе напомнить.       Обед ещё не был окончен, но она уже знала: сегодня он просто так её не отпустит. Сегодня они поговорят.       Для употребления десерта Сулейман предложил всем направиться в сад, насладиться свежим воздухом. Аромат цветов здесь встречался с чудесным ароматом меда, исходящим от пахлавы, подносы с которой уже ожидали гостей. Но щербет ещё не принесли, и султан объявил собравшимся, что они могут пока прогуляться по саду.       Сулейман уже занял свое место в шатре, отказавшись от прогулки в пользу детей: его младшие сыновья, а также Осман, сын Хатидже и Ибрагима, окружили его, жадно слушая истории о военных походах, которые он спешил им рассказать. Великий Визирь стоял рядом с султаном и временами добавлял красок в эти рассказы. Хуриджихан и Эсмахан тихо беседовали о чем-то в стороне.       Хюррем, Хатидже, Михримах и Яхья, увлеченные беседой, медленно прогуливались по саду.       — Ну и какого тебе теперь управлять собственным дворцом, Михримах? — улыбалась Хатидже.       — Ох, не знаю даже, когда сумею к такому привыкнуть, — ответила девушка, — никогда прежде не доводилось мне таким заниматься. Успокаивает то, что со мной отправились уже знакомые калфы, рабыни и, конечно, Гючлю-ага, он мне во всём помогает.       Хюррем приподняла уголки губ. Её дочь нашла своего Сюмбюля.       — Знаем мы, в чем именно он успел тебе помочь, — сказала хасеки, вскинув брови и лукаво покосившись на Ташлыджалы, явно намекая на то, что евнух частенько организовывал тайные встречи влюбленных в прошлом, — пусть радуется, что его миновала незавидная участь.       — Мама!       — Шучу, шучу. Не гневайся, Михримах. Славный у тебя евнух в помощниках, это ведь я его выбирала!       — Вы правы, госпожа, — своим прекрасным бархатным голосом произнёс Яхья, — Гючлю-ага отлично справляется с обязанностями. Но и Михримах-султан очень быстро осваивается.       — С таким-то мужем, — по-доброму усмехнулась Хатидже.       Ташлыджалы ответил ей благодарной улыбкой.       — Кстати, она говорила вам, что задумалась о строительстве мечети?       — Правда, Михримах? — переспросила Хюррем.       — Ну да… Накануне свадьбы мне приснился сон… Сон о новой мечети. Я думаю, надо нам с Яхьей отблагодарить Всевышнего за то, что он услышал наши молитвы и позволил нам быть вместе. Я даже уже местечко присмотрела — в Ускюдаре…       — Это просто отличные новости, моя дорогая! Ты уже нашла архитектора?       — Нет-нет, мама, не спеши! Я ещё ничего не знаю…       — Мы как можно скорее займемся этим вопросом, госпожа, — успокоил Ташлыджалы. — Не беспокойтесь.       Хюррем смерила его оценивающим взглядом, и тот его выдержал; она осталась довольна такой реакцией и поняла, что беспокоиться действительно не о чем — раз Яхья сказал, то слово будет сдержано.       — Повелитель ждет всех к столу, — вдруг раздалось откуда-то слева, и Хюррем вздрогнула, тут же обернулась и принялась искать источник звука. Ах да, вот и он…       — Ибрагим? — удивилась Хатидже. — Ты так незаметно подкрался!       — Это скорее достоинство для Великого Визиря, чем недостаток, да? — усмехнулся тот. — Я захотел сам вам передать. Столы накрыты, десерт ждёт! Надо добраться до него быстрее, чем это сделают наши друзья пчёлы.       Все тут залились смехом, не до этого было только Хюррем. Она чуяла, что Ибрагим-змея-подколодная-паша затеял что-то недоброе. А чутьё никогда ещё её не подводило.       Иначе она не превратилась бы из рабыни в законную султанскую жену.       Так вышло и теперь. Она не успела сообразить, как, но Хатидже с молодоженами вырвались вперёд, а она немного отстала. Сперва паша любезничал с женой, а потом притормозил, и вот уже шел плечо к плечу рядом с хасеки. Они успели уйти в глубь сада, так что дорога предстояла длиной в несколько минут, а не в два шага.       — Давненько не доводилось нам с Вами побеседовать, госпожа, — начал Ибрагим.       — Дайте-ка угадаю: Вы скучали по нашим словесным перепалкам?       — Ну каким перепалкам, Хюррем-султан! Это ведь всего лишь безобидные беседы.       Он поднял взгляд вперёд, чтобы убедиться, что их проблематично подслушать, да никто и не спешил пытаться: Яхья, Михримах и Хатидже увлечено о чем-то говорили.       — Была бы я рада, если так, — хмыкнула Хюррем, — но последне время Ваши слова просто поражают моё воображение.       — Ох, знали бы Вы, как я рад, что занимаю Ваше воображение…       Покарай этого глупца, Всевышний! Ладно, она сама виновата, сама его провоцирует. Любое её слово он перевернет в свою пользу. Лучше просто молчать. И не стыдно ему говорить такое чужой женщине при том, что законная жена находится в этот момент в радиусе метра?       От паши не укрылось, что Хюррем закатила глаза.       — Вы правы, госпожа, пора переходить к самой сути.       Хюррем нахмурилась, но уточнить, о какой сути идёт речь, не успела. Произошло что-то странное.       Они проходили мимо поворота в другое ответвление сада, и Ибрагим вдруг нырнул в него. Хасеки инстинктивно подалась следом. Шум не укрылся от идущих спереди, и они остановились.       — Хюррем-султан обронила украшение, — пояснил выглянувший из-за зеленой изгороди Ибрагим. — Сейчас я найду его, вы идите.       — Давайте я помогу вам, — предложил Яхья и уже сделал шаг вперед, но Ибрагим твёрдо ответил:       — Не нужно, я видел, куда оно упало. Сейчас найду, подождите тут, госпожа, — кивнул он Хюррем.       Женщина не успела ничего сообразить, а ничего не подозревающая троица уже направилась прочь.       — Оно вот здесь, госпожа, — поманил Ибрагим, и она шагнула в тот самый поворот, тем самым скрываясь от глаз прохожих.       Потом пришло осознание:       — Но я ничего не роняла…       — А вот тут вы ошибаетесь.       Ибрагим-паша, прежде действительно по виду пытающийся что-то разглядеть в траве, резко выпрямился и оказался рядом с госпожой, так близко, что она затаила дыхание.       — Опять эти ваши игры… — процедила Хюррем сквозь зубы.       Он заманил её в ловушку, а она попалась! Но ничего, совсем рядом Сулейман, можно просто закричать…       — Никаких игр, госпожа, — самым обольстительным в мире тоном произнёс визирь, — вы что, не помните вот это?       Тут он раскрыл перед ней ладонь, на которой что-то заблестело. Это был зелёный камень в золотой окантовке с застёжкой… серьга, это была её серьга или, по крайней мере, очень похожая на ту, что принадлежала ей. Хюррем тут же коснулась мочек ушей, но пропажи не обнаружила: украшения были на месте. И тут медленно, очень медленно до неё начало доходить осознание… Да, это действительно была её сережка, но потеряла хасеки её не сегодня, а несколько месяцев или даже лет назад.       — Всё это время… — изумленно произнесла Хюррем, — она была у Вас?       — Да… Я хранил её у себя.       Хасеки стало не по себе. О Всевышний, да что же это за человек такой?!       — Но… зачем?..       — Не знаю, — честно ответил паша, пожав плечами, — но думаю, чтобы доказать себе, что какая-то часть Вас принадлежит мне.       Хасеки всегда была сильной женщиной, но сейчас у неё подкашивались ноги.       — Вы так спокойно говорите это, игнорируя то, что Повелитель находится на другим конце сада? Вы совсем не боитесь смерти?! Вам может быть не жаль самого себя, но я не готова лишиться головы по чьей-то глупости! Если Вы потеряли рассудок, от этого не должны страдать окружающие!       Ибрагим тихо рассмеялся. Он выглядел таким умиротворенным, что Хюррем была уверена: паша действительно сошел с ума.       — Вас заботит сама угроза, а не содержание моих речей, но что я сказал плохого? Я всего лишь хочу вернуть Вам украшение, — тут он выставил руку, сжимающую серьгу, в соответствующем жесте, и Хюррем инстинктивно выставила свою ладонь перед ним.       Но вместо того, чтобы просто отпустить украшение, позволив тому свободно упасть в руку к Хюррем, Ибрагим сжал ладонь женщины так, что серьга оказалась зажата меж их рук. Хасеки распахнула глаза, но сдержалась, чтобы не вскрикнуть: это могло привлечь внимание, если оно уже, упаси Всевышний, не было привлечено.       — Чего Вы от меня хотите?! — зашипела Хюррем. Она казалась самой себе жалкой со стороны, но её действительно пугали действия паши, и она не могла ничего поделать с окутавшим её ужасом в связи с происходящим.       — Я всего лишь хочу, чтобы Вы знали, госпожа, — отчеканил паша, уставившись женщине прямо в глаза и сжимая её ладонь с новой силой так, что серьга начала царапать кожу, — когда Повелитель в очередной раз найдет себе новую наложницу или вернется к старой, когда он вновь охладеет к Вам, знайте, что на свете будет тот, кто не охладеет никогда. Это я выбрал Вас среди остальных наложниц, чтобы показать султану — а зря, мог бы и сам взять Вас в жёны. Поверьте, я сам себе кажусь безумцем, но я хочу высказать всё то, что было на душе. Больше я к Вам не притронусь, но пусть эта серьга служит Вам напоминанием о нашем разговоре. Может, притронуться захотите Вы сами? Поверьте, Ваше настроение очень зависит от отношения к Вам Повелителя — это заметно со стороны. А мне так не хочется, чтобы он Вас расстраивал…       Сердце у Хюррем колотилось, как бешеное. Ибрагим наконец выпустил её руку, она одернула её, и сережка упала, скрывшись в траве. Женщина тут же, словно из страха потерять улику, начала искать украшение, и довольно быстро нашла. Спрятала в тайном кармашке в складках платья и принялась поправлять прическу, хотя та вообще не пострадала. Она глубоко дышала, пытаясь прийти в себя, в то время как Ибрагим, спокойный, точно удав, с усмешкой наблюдал за происходящим. Хюррем зло сверкнула глазами. Похоже, этого Ибрагим и добивался: чтобы при взгляде на его безмятежное лицо у неё возникал вопрос: «А точно ли тот диалог вообще был? Или мне примерещилось?»       Сережка и давала точный ответ.       Но Ибрагим был прав, что не переживал. Она не пойдёт с подобными рассказами к Повелителю. Это очень опасный маневр. Возникнут вопросы: «А почему не рассказала раньше?», «А что было ещё?», «Что ещё ты от меня скрываешь?», а там и Ибрагим что-нибудь ещё добавит…       — Да покарает тебя Всевышний, паша, — рявкнула Хюррем.       — Да покарает он всех нас, Хюррем-султан. Аминь. Пользуясь моментом, добавлю, что Вы очень красивы, когда злитесь.       Это было уже выше её сил. Всё, это был последний раз, когда ему удалось её запугать. Что-то совсем она раскисла, показала себя Ибрагиму в качестве слабой овечки перед серым волком, но больше такого не повторится. Натянув безмятежное выражение лица, хасеки вышла из-за поворота живой изгороди и вернулась на прежнюю тропу, которая и привела её к семье, даже не обернувшись, чтобы посмотреть, идёт ли Ибрагим следом.       Убедившись, что все хорошо, никаких подозрений ни у кого не возникло, она устроилась среди женщин и, измотанная волнением, ощутила острую нужду в кусочке, а то и нескольких, пахлавы. Сладость справилась со своей задачей отлично, и лишь однажды Хюррем вздрогнула, когда Михримах уточнила, увенчались ли успехом поиски украшения.       Прошло несколько дней, и никаких слухов не появлялось. Никто не видел и не слышал их с Играгимом — чудо. Хюррем молилась больше обычного, вознося благодарности Всевышнему за то, что тот не дал ей пропасть из-за этого дурня Ибрагима.       Тем не менее, их диалог в её памяти всплывал довольно часто.       Много раз она размышляла над тем, что двигало Ибрагимом в тот день, почему он был так смел. Кажется, говорил он весьма искренне. Если подобные мысли посещали его с самого начала… то выходит, он долго держался.       Примерно через год Османскую Империю поразила новость: султан Сулейман казнил своего Великого Визиря.       Может, он толкал такие речи бесстрашно потому, что чувствовал приближение смерти?..       О его связи с Хюррем, конечно, речи не шло, дело было в целом списке неурядиц, превышении полномочий… очень уж раб из Парги зазнался. Что уж греха таить, случилось это не без помощи Хюррем. Она приложила руку к тому, чтобы необходимые документы попались на глаза султану… ей хотелось, чтобы он наказал Ибрагима за то, что тот пошел на такие риски, ей хотелось отомстить за то, как паша с ней поступил…       Вообще-то, она думала, что Сулейман отстранит Ибрагима от дел, вышлет в ссылку. Но казнь… Это была высшая мера. Хюррем даже смутилась, даже проронила одинокую слезу. Осознавать, что твой самый злосчастный враг теперь мёртв — такое странно чувство, знаете ли…       После того разговора в саду и до самой смерти паши они с Хюррем больше особо не говорили, по крайне ей мере, так точно не говорили — просто не выдавалось возможности, чему хасеки была несказанно рада.       Сперва она лишь смеялась над его словами: эра теплоты султана к Хюррем на фоне предыдущих лет длилась довольно долго, и она уже позабыла, что когда-то смирилась с его переменчивым настроением. А потом как-то раз она узнала от Сюмбюля, что Сулейман принимал нынче вечером наложницу… Спасибо ещё, что не с четверга на пятницу — не настолько он опустился. Но себе не удивление она не ощутила внутри сил и желания бороться с этим новым выросшим в её саду сорняком… Она поняла, что ей всё равно.       Ту самую серёжку Хюррем сперва хотела выкинуть, но позабыла о ней, и не заметила, как одна из рабынь положила её в общий сундучок с украшениями хасеки, быстро отыскав её пару. И когда Хюррем наткнулась на серьгу, сердце её кольнуло какое-то странное чувство… заставившее улыбнуться и надеть эту пару сережек с изумрудами вместо тех, что она подобрала утром.       С тех пор всегда, когда Сюмбюль сообщал ей о новой наложнице, Хюррем надевала эти сережки. И хоть никто помимо её самой не ведал значения этого жеста, душа её ликовала.       Её эра зависимости от настроения султана Сулеймана кончилась, так и знай, Ибрагим. Теперь она полностью, от макушки до кончиков пальцев на ногах, посвятит себя воспитанию детей и их укреплению на Османском троне, а уж позовет её Повелитель Мира на ночь в свои покои или нет — это как ему вздумается, ей всё равно.       — Ты так часто стала носить эти серьги, Хюррем, — заметит однажды за совместным обедом султан, и она удивится, что он обратил на неё внимание. — Откуда они у тебя?       Хасеки улыбнётся самой ослепительной улыбкой и честно ответит:       — Это подарок от Вас, Повелитель. Они затерялись в моей сундуке, но когда я обрела их вновь, то поняла, что они стали моим любимым украшением. Ведь это подарок мужчины, который искренне меня любил.       Сулейман кивнёт и вернется к еде, даже не удосужившись исправить «любил» на «любит».       Конечно, он не будет догадываться, что тот самый влюбленный мужчина носит не его имя. Спустя время Хюррем хоть и не забудет все те муки, что причинил ей Ибрагим, но все же станет благодарна ему за слова, которые услышала в тот день в саду. Они могли причинить ей вред… Но все обошлось, и они лишь стали придавать ей сил в моменты, когда казалось, что тьма уже близко. Её тешило осознание, что Сулейману, которого она так любила, её законному мужу, проводящему ночи с другими женщинами, известно не всё на этом свете.