The Confrontation

Два дня спустя

      Хюррем-Султан ещё раз оглядела всех собравшихся, чтобы окончательно убедиться, что глаза её не подводят. Да, всё верно: все её дети здесь, в том числе и Михримах, на щеках которой уже успел восстановиться здоровый румянец. Юная роза о чем-то беседовала с братьями и смеялась над шутками Мехмеда. Здесь же, во главе стола, и сам Повелитель, который недавно вновь вошел в эру тепла и безоговорочной любви к своей жене. Он посвятил её во все детали произошедших за последние дни событий, делился своими переживаниями и планами, советовался с принятием решений. И даже две ночи подряд звал её к себе…       Раздался стук в дверь: к ужину собирался присоединиться последний приглашенный. И хасеки даже поймала себя на мысли, что его присутствие не так уж сильно разочарует её. Всё-таки он действительно успел показать себя… с очень достойной стороны.       Михримах уже даже не пыталась сдержать улыбку при виде Ташлыджалы. Поэт тем временем, откланявшись, он занял уготовленное место на краю стола, одарив возлюбленную едва заметным взглядом.       — Ну что, кажется, все в сборе, — произнёс султан, отчего дети мигом замолкли, и взгляды всех присутствующих устремились на Повелителя, — мы готовы приступить к еде.       Никто точно не знал, зачем глава семейства устроил этот совместный ужин, и кажется, тот совсем не спешил делиться. Он чинно занялся едой, и ничто не могло отвлечь его от этого процесса. По примеру Сулеймана так поступили и все остальные. Но чутьё подсказывало Хюррем, что всё не может быть так просто. И в подтверждение её помыслов, султан, закончив с основной пищей, но ещё не приступив к десерту, своим бархатным голосом начал:       — Я очень рад делить этот ужин вместе с вами, — произнёс он, после чего Хюррем бросила взгляд в сторону Ташлыджалы, — но не только это привело вас сюда. За последнее время произошло очень много событий, причём весьма не радостных… Однако итог не так печален: предатель обнаружен и устранён.       Злость, праведный гнев, ужас, отчаяние — вот, какие чувства переполняли Сулеймана в последние дни. Он не смог поспать спокойно ни ночи с момента, как выяснил, что Михримах пострадала по вине его сестры, которую он приютил у себя во дворце. Долго мучился повелитель мира, хотя в глубине души знал, что не сможет казнить собственную сестру. В итоге он принял решение отправить её в пожизненную ссылку подальше от Стамубула. Там её велено было решить былой роскоши: простая еда, простые одежды, словом, никакой власти. Сколько бы Шах-Хубан, едва не поседевшая за эти два дня, ни умоляла брата выслушать её, дать себе возможность хоть как-то оправдаться… всё было зря, мужчина оставался непреклонным. С собой он разрешил ей взять всего одну девушку из прежнего окружения.       Что же до её дочери, султан быстро понял, что хоть в чём-то сестра его не обманула: Эсмахан к преступлению была не причастна. Он даже хотел позвать её на этот семейный ужин, девушка всё-таки была его племянницей, которую нельзя было винить в чужих злодеяниях. Однако у бедняжки, узнавшей, что сотворила её мать и какая участь ей за это уготована, случилась истерика, и она буквально прорыдала несколько дней наполет, так и не успев оправиться.       — Судьба Шах-Хубан известна… — произнесла Михримах с толикой обиды и печали, а потом подняла глаза на отца, — но что же будет с моей дорогой сестрой Эсмахан?       «Дорогой» Эсмахан после всех своих выходок для Микримах всё-таки не была, этот вопрос действительно интересовал султанскую дочь.       — Замужество — единственный верный для неё выход, — отвечал Сулейман, — к тому же, даже Шах об этом задумывалась. И в этом я с ней, — мужчине с трудом дались эти слова, — солидарен. Сейчас она всё ещё приходит в себя, но совсем скоро мы подыщем ей жениха. К тому же, у меня уже есть кое-кто на примете.       Госпожа Луны и Солнца опустила глаза вниз, к своей полупустой тарелке. Предательство тёти стало для неё настоящим ударом. Даже если целью лучника была не она сама, целью был Ташлыджалы… а ведь Михримах плакала у Шах на руках, узнав, что мать грозится выдать её за Рустема, и тётя утешала её, гладила по волосам, прижимая к себе и шепча на ушко о том, что всё будет хорошо, и они с Яхьёй смогут быть вместе…       Но мало того: всё было задумано, чтобы подставить Хюррем…       Из тяжких мыслей девушку вырвал голос отца. Он был уже куда более спокоен, чем прежде, даже повеселел.       — А ведь тема замужества должна интересовать не только твою сестру, но и тебя саму, Михримах.       Девушка подняла испуганные глаза на отца. Сердце у неё заколотилось точно бешенное, она почувствовала, как ей становится плохо, пальцы рук холодеют, а в глазах мутнеет. Неужели отец будет так жесток? Мама его подговорила, и её действительно выдадут за Рустема?.. И объявить об этом решили так ужасно, прямо перед Ташлыджалы…       — … Да только тебе по поводу жениха волноваться не стоит, ведь он уже определён, — на этих словах Сулейман воздел в сторону руку, сжимающую наполненный кубок. В стороне этой сидел Яхья-бея.       Хюррем-Султан вздёрнула брови, хотя вообще-то несильно удивилась. Ей, конечно, решение мужа было не слишком по сердцу, куда лучше пришелся бы Рустем. Однако хасеки очень часто вспоминала слова безутешной дочери во время того самого диалога по поводу замужества с ним. И она даже начинала с этими словами соглашаться. Ей стоит задуматься не только о том, чего хочет она, как будет удобнее… Имея столько сыновей и пытаясь устроить их жизнь, она не должна забывать и о единственной дочери. К тому же, после всего того, через что той пришлось пройти.       Всё-таки брак — это на всю жизнь. И сколь счастливее станет девушка, если выйдет замуж по любви…       Да и расследование, которое провел поэт, и его неустанное волнение по поводу состояния Михримах смогли убедить хасеки: наверняка Ташлыджалы не врал, заявляя о своей истинной любви к Михримах.       Женщина бросила взгляд на Яхью — и заметила, как он поднял глаза на Повелителя и задышал чуть-чуть чаще, чем обычно.       — Что Вы имеете в виду, отец? — дрогнувшим голосом уточнила Михримах, не готовая до конца поверить в то, о чем подумала, прежде, чем услышит это из уст отца.       Мужчина хитро улыбнулся дочери.       — Человек, который провёл достойное моих похвал расследование и открыл нам всем имя истинного врага, причинившего вред моей дочери, достоин многого… и даже руки моей дочери, если она этого захочет.       Камень — нет, глыба, гора в тот же миг свалилась с хрупких плеч Михримах, и она шумно выдохнула, заставив султана рассмеяться. Все устремили свои взгляды на Яхью-бея, а тот, кажется, не был в силах вымолвить хоть слова. Он старался сдержать улыбку, но это у него плохо получалось.       — Что скажешь, Тышлыджалы Яхья-бей?       — Повелитель… Я не смел и мечтать… о такой возможности…       — Смел, ещё как смел! — рассмеялся Сулейман. — Эта путеводная звезда вела тебя по ходу расследования и довела-таки до истины!       Мужчина жестом поманил поэта, и тот поспешно встал, чтобы подойти и поцеловать султану руку.       — Ты так рад, Яхья! Но погоди, ещё рано. Нужно услышать, что обо всём этом думает моя дочь.       Теперь же все взгляды собрались на луноликой госпоже. Она, точно маленький зверек, быстро оглядела собравшихся, на секунду задержав глаза на матери, которая смотрела на неё с легкой ухмылкой. Выходит, что Хюррем-Султан не разгневалась от услышанного, не вспыхнула огнём, готовым охватить всё и вся, хотя что-то пошло не по её плану.       И хоть Михримах вышла бы за Яхью и без одобрения матерью — главным было одобрение отца — но всё же на душе у неё стало легче.       Девушка поднялась с места и присела в поклоне, сплетня беспокойные пальцы рук спереди.       — Повелитель, я буду только рада, если Вы позволите этому браку свершиться.       — Решено! — резко воскликнул султан. — Вознесем молитвы Всевышнему, чтобы все беды нас миновали, пусть наконец вновь воцарятся радость и счастье в этом дворце! И да начнётся эта весна со свадьбы моей дочери!