Валькирия

      — Эй, ты ведь Зигель, да? — к парню обратился почтовик, помахав перед его лицом конвертом. — Ты из съемочной группы.       — Да, это я. Неужели что-то для меня нашлось! — парень не успел нормально зевнуть, как его глаза сразу загорелись.       — Стоп-стоп. Мне нужно передать эту телеграмму твоему коллеге М. Аккерману. Он с вами снимает. Знаешь его местонахождение здесь?       — Ах, это… Он женщина. Точнее, она! — Харви схватил конверт. — Если найду, то, конечно же, передам ей.       Огорчившись тем, что послание было адресовано не ему, он запихнул его в карман, продолжая путь по коридору. Нет ни тайных поклонниц, ни заботливой женушки, отправлявшей письма с подарками. Таким макаром можно помереть от тоски. Он поспешил на второй этаж, но услышал чью-то брань и не решился заходить внутрь зала, подглядев для начала в дверную щель. В узкой полосе виднелся Арне. Он подкрался в самый неожиданный момент и к кому-то лез, на этот раз нависая над пойманным и зажимая его между кроватями.       «Черт, кто этот дятел? И почему с Микасой?»       Он никак не мог расслышать о чем они говорят, прислонившись ухом сильнее.       — Тебе есть до этого дело? — девушка злобно смотрела на Шпрау, не понимая, почему она все ещё позволяет ему находиться так близко.       — Отвечай на вопрос. Радуйся, что не прошу от тебя извинений, их можешь засунуть себе в задницу. Но совесть не мучает? Он ведь совсем один.       — Извиняться? И не собиралась, — брюнетка отвернула от него голову, отстраняясь. — Никогда не поверю в то, что Йоханнес как-то волновал тебя и волнует до сих пор. Он и раньше зарабатывал без твоей помощи. Ты просто используешь его сейчас, чтобы надавить на жалость… — Арне не дал ей договорить, ударив кулаками в стену над ее головой.       — Пристаешь к девчонке? — подал голос один из немецких воинов, освобождая на кровати свои вещдоки от пыли. — Если не можешь сдержать своего друга в штанах, так надо было куклу резиновую просить. Фюрер и об этом позаботился!       Чтобы солдаты не болели сифилисом на захваченных территориях от чужестранок правительством разрабатывался проект по созданию карманной женщины: обязательно пухлые губы, большая грудь, голубые глаза и половые органы, по ощущениям сродни настоящим. Лицо напоминало известную спортсменку Вильгельмину фон Бремен, о чем сама легкоатлетка знала навряд ли, но если бы ей сообщили, что ее ебет половина Вермахта, то наверняка несказанно бы обрадовалась такой планиде. Иначе, конечно, и быть не могло.       Арне, не поворачиваясь на голос, самодовольно хмыкнул, не сразу отпрянув от стены. Руки его расслабились и плавно вернулись в карманы. Он давно хотел прижать Микасу так, чтобы кости затрещали. Но не для любовных утех.       — Ты это мне? — парень проходит вперёд, будто забыв про операторку. И обращается ко всем остальным, что были вынуждены находиться с ним в одной комнате. — Где ты увидел хоть один намёк на флирт? Я ещё не совсем выжил из ума. Никто из нормальных людей не переспит с ней.       Микаса настолько удивилась поднятой теме, что от внезапности даже не подумала, как и что ей следует на это ответить. Речь об интиме по отношению к ней никогда не переходила на что-то настолько публичное.       — Парень, ты нормальный?       Никто не верил, что женщину с таким лицом никто и никогда не захотел бы хоть раз подмять под себя.       — Хах, мне жаль тебя, если ты не знаешь, что все Аккерманы грязные паразиты. Они как цыгане или евреи, столько от них заразы и болезней идет. Не просто так гетто отдельное выделяется, куда другим людям входить запрещено… Вещи там происходят похуже дизентерии, — он снова повернулся к девушке. — Почему тебя не заключили в гетто, а? Что ты тут делаешь?       Микасе, как и любой добропорядочной немке, быстро надоел этот вздор. Ей многое пытались внушать исходя из ее положения в обществе и причастности к порочному клану, но подобные вещи казались выдумкой больного человека. Однако перед красноречием этого поганого Цицерона и сам девственник не смог бы устоять, поверив в то, что он действительно натворил что-то непристойное в своей тихой жизни.       У Микасы в лице Арне отчетливо вырисовывалась горделивая поза больного шизофренией с бредовыми идеями величия. Девушка поспешила сменить комнату, резко толкнув от себя одно крыло большой двери. Та распахнулась и следом послышался глухой удар. Харви уже сидел на полу, прижимая руку к ушибленному лицу.       — И снова бежишь? Где-то я уже это видел. Например, в том веселом заведении у нас в академии, — крикнул ей вслед Шпрау, но ответ не заставил себя долго ждать.       — Если ты помнишь про то маргинальное место, значит, должен помнить и наш спор. Выходит, я победила тебя, раз ты сбрил свою гусеницу над губой, — фраза повисла в воздухе, заставив Шпрау переключиться со своих мыслей на воспоминания о первом дне в тюрьме, когда его целиком обрили.       Чувствуя, что атмосфера снова накаляется, мужчины со стороны начали встревать в большем количестве.       — Шпрау, девчонка права. Оставь уже все это и будь мужиком.       — А где вы здесь вообще видите женщину? Раз она здесь, среди воинов, то она больше не женщина.       — Можешь возиться с кем тебе угодно, а меня считать хоть бесполой нечестью, — начала Микаса, расправив плечи, — но меня ты не тронешь потому, что эта бесполая нечесть выше тебя по званию.       Лейтенант Харви, все ещё бурча от болезненной шишки на голове, неосознанно последовал за своей коллегой по коридору, но вспомнив, что часть армии сегодня утром вызывали на «закрытое собрание», бегом направился в главное отделение.       Собрание должно было проходить также между главнокомандующими. Обсуждались две операции, одна из которых — отправиться небольшим отрядом на разведку, впоследствии передать нужную информацию другому батальону, с которым небезопасно вести переговоры по связи. Второе, более важное задание под названием «Консервы» — явиться в приграничный городок Глейвиц к немецкой радиостанции. Подробности первой и второй миссии засекречены и будут известны только тем, кто согласится принять участие в обсуждении и, разумеется, в исполнении. Аккерман тоже знала о совещании, и о том, что там будут Эмиль, Гвен, Леон и Харви, но предпочла не загружать себя дополнительными задачами; вместо этого она просто расхаживала по территории, дожидаясь того момента, когда уже сможет двинуться дальше и покинуть это место. Потому что не было ничего приятного в том, чтобы находиться здесь; поврежденные со вчерашнего дня дома, память о громких выстрелах. Окружающие заняты своим делом и будто не знают, что тут происходило ночь назад. Абсурдное ощущение.       Неподалеку солдаты занимались на территории плаца упражнениями и утренней разминкой. Девушка наблюдала за бегущими, сидя на земле, поместив в уголок губ соломинку. Она не понимала, в чем заключалось удовольствие сидеть так с травой во рту и какой эффект должно было это возыметь. Хорошо было бы размяться вместе с остальными, но после вчерашних ползаний по осаждённой местности ноги уже немного поднывали. Спустя час к ней осторожно подсел Леон, прощупывая почву во всех смыслах этого слова. Он слышал, что сероглазая могла быть не в духе, поэтому поначалу просто долго смотрел вперед, а потом рискнул сесть ближе. Ему казалось, что ей здесь одиноко и он мог бы как-то развеять ее скуку, если у неё вообще было такое желание.       — Знаешь кого-то из здешних?       — Не совсем.       Он кивнул. У него самого тут не было знакомых, если бы такое произошло, и ему бы досталась возможность служить с кем-то из давних друзей в одной дивизии, он бы точно начал верить во что-то сверхъестественное.       — Просто иногда смотришь на некоторых парней, и чувство, будто ты чего-то ждёшь от них. Не знаю, как объяснить…       Микаса показала пальцем в сторону бегущих по кругу солдат.       — Тебе что-нибудь известно о том парне?       — Знаю только, что он сидел. Видел несколько наколок у него на теле, когда ходили умываться к колодцу перед общим подъемом.       Забавно вспоминать о том, что сам Арне первый заметил когда-то у неё татуировку на руке и поинтересовался, не являлась ли она преступницей. Судьба-злодейка распорядилась иначе и сделала заключенного из него самого. Точнее, это сделала Микаса — его персональный палач.       — Он мог сбежать из тюрьмы и не попасться? Как думаешь?       Леон как-то подозрительно взглянул на неё, не совсем понимая, почему она этим интересуется.       — Заключённых часто сами власти отправляют воевать. Но обычно в самые опасные зоны с непростыми условиями. Может быть слышала когда-нибудь о «штрафных батальонах», вот тот парень наверняка состоит в таком.       Аккерман не понимала, что есть «опасные зоны с непростыми условиями» на данный момент. Намечается что-то куда более серьёзное и опасное, раз она видит перед собой зеков?       — Не волнуйся. Полк, в котором он служит, скоро отдалится от нашего. Каждый пойдёт своей дорогой. Это сейчас мы временно объединились.       — Не хотелось бы встретить на поле боя серийного убийцу или психопата-потрошителя…       — Так это же очень эффективно! — подключился к разговору Эмиль Гейне, плюхаясь рядом и приобнимая девушку за плечи. — Представь, как такой враг легко разделается с нами. А если он маньяк с наклонностями художника, то приукрасит чем-нибудь наши трупы, например, цветами и шишками…       — Что за чушь?       Для самих заключённых досрочное освобождение не всегда считалось свободой. Ещё неизвестно, где хуже, на фронте или за решёткой.       Ребята принялись писать письма своим родным, пока имелось свободное время. Если они переезжают, то можно было не дожидаться фронтового почтовика, а найти почту уже в нормальном городе. Харви ругался на Эмиля, что тот снова не показывает ему, что он там вовсю строчит, Леон также скрывался, но при этом сильно смущался, очевидно, адресуя душевное послание любимому человеку. Гвен подошел позже всех, когда Микаса уже покинула их, собираясь вернуться в здание, чтобы приготовиться к следующей поездке. По пути ей попалась большая яма и горстка земли рядом. Это была могила, которую выкопал Шпрау той ночью. Очевидно, никого она не заинтересовала и никто не стал что-либо с ней делать, так как немецкая армия все равно должна была скоро покинуть это место и им уже нечего здесь делать в ближайшие месяцы, а военным чехам и подавно.       Внутри — темная пропасть. Обходя ее как можно быстрее, Микаса поднялась в зал за вещами.       Уже в Судетах киногруппе пришлось задержаться на несколько дней больше, чем того требовал график. Город после мятежа встретил всех с распростертыми объятиями, помимо разбитых витрин, нелицеприятных улиц и других следов вандализма, оставленными, исходя из слухов, проживающими здесь немецкими жителями. (В целях заявить о своей проблеме). Микаса вместе с коллегами прошла регистрацию и паспортный контроль среди пограничных войск, остановившись на несколько ночей в одном из жилых домов. После они заглянули в бар под названием «Эль Прима», но с трудом понимали тамошних немцев, так как у них был другой диалект. Заняв один столик, мужчины принялись обсуждать дальнейшую операцию и возможность набрать в ней качественный материал. Детали всего дела пока что были известны только операторам, чтобы они не мешались под ногами и точно понимали свою задачу. «Консервы» начнутся через три недели и пять дней. Микаса отошла за напитками к барной стойке. Денег за службу получали не очень много, но этого хватало, чтобы хорошенько отсидеться в каком-нибудь хорошем заведении и взять себе выпить что-нибудь приличное.       — Скажите, что там с вашей секретной операцией? — спросила она, двигая стул на себя, чтобы сесть со всеми за один стол.       — С чего вдруг такой интерес? — улыбнулся Гвен. — Решила все же присоединиться?       — Я просто знаю, что вы, ребята, все там были кроме меня. И раз вы обсуждаете секретное задание даже в общественном месте, то и мне можно его услышать, — строго ответила Микаса, не понимая, как можно быть таким непоседливым треплом.       — О, я поговорю с начальником. Думаю, тебя точно возьмут, если согласишься. Хоть и не всегда в команде с тобой удобно…       — Подожди, — негромко вставил Харви, взяв друга за руку. — Ей такое не подойдёт. Там не только снимать надо, знаешь же…       — А что ещё?       Все замолчали. Микаса не ожидала, что все так обернётся, и что сейчас ее напарники будут молча смотреть в стол и делать вид, что ее тут нет. Что такого может скрывать немецкая армия? Теперь она просто обязана поучаствовать в данном мероприятии.       Рядом сидели здешние жители, на вид достаточно потрепанные, но счастливые. Аккерман в какой-то момент начала сомневаться в правдивости той информации, которую все кругом доносили, и какую тот побитый чех всячески отрицал. В этой области действительно множество жителей были безработными, как бы не хотели скрыть это сами чехи. Кто-то из фольксдойче до сих пор сидел и жаловался на чехословацкие власти, хотя уже ожидал значительных перемен. Под покровительством фюрера они обретут для себя новые условия жизни.       — Ну что, хорошенько вас на контроле помучили? Дайте мне документы, хочется на хари ваши смешные посмотреть, — Харви заглядывал в трудовые книжки и паспорта товарищей, которые они предоставляли ранее. Он искал повод посмеяться и в который раз развлечься перед тем, как напиться.       — Толстяк, хватит язвить. Давайте лучше не засиживаться, — неохотно произнес Леон, не собираясь потакать своему неудержимому другу.       Но парни пока не собирались уходить, пользуясь местными благами. Приятная музыка, лица сородичей, вокруг никто никого не убивает. Как выяснилось, для радости нужно было совсем немного.       — Эмиль, тебе бы скрепки сменить в документе, — произнесла Микаса, которой не понадобилось много времени, чтобы обнаружить такую мелочь и придраться к ней.       — Кстати, да! совсем они у тебя износились. — Харви одним броском вернул паспорт рыжику, не найдя в нем ничего забавного. Рожа как рожа. Пусть и красивая. — Только не говорите, что вас из-за этого с Леоном в кабинете задержали? А то вышли позже нас.       — Да нет, — буркнул Эмиль. — Они просто сделали замечание по внешнему виду в целом. У тебя есть другие скрепки? Может быть действительно получится как-то заменить…  — оператор неловко почесал затылок.       У военнослужащего все должно быть безупречно, не только его внешний вид, но и вид его личных принадлежностей. Особенно у немцев, которым это было важно, в частности, для поднятия боевого духа и чувства превосходства.       Парней окрикнул бармен и те поднялись за готовыми напитками.       — Разве нержавеющая сталь может испортиться? Или они у тебя железные что ли?.. — спросила чернобровая у друга-вампира, оставшись с ним за столом.       Когда небольшая группа войск зашла внутрь харчевни и музыка тут же прекратилась, расслабленная атмосфера вновь сошла на нет. Удивительно, но даже среди своих же войск солдаты порой ощущали себя неважно, иногда это действительно было оправдано; стычки между солдатами явление не редкое, но, чтобы в это вляпаться, нужно было иногда приложить усилия, а иногда — никаких усилий вообще, хватало только одного неправильного взгляда, чтобы к тебе подошла недовольная группа военнослужащих. Музыка закончилась внезапно, потому что исчез тапёр. Поначалу никто ничего не понял, видимо, юношу унесли в сторону дальнего фургона, стоящего посреди дороги. Говорили, что ему было не больше двадцати и он отличный композитор и пианист. Частенько приходил сюда тренироваться на клавишах и оживлять игрой обстановку. Микаса вышла почти сразу же, но солдат рядом уже не было. Она хотела выяснить, что именно случилось и почему посередине дня забрали человека. Зайдя за поворот и идя вдоль улицы, ей попались двое, что подталкивали впереди себя парня.       — Эй, стойте, — на ее голос мужчины обернулись не сразу. — Он же там работал. Ему платят в той столовой. — Теперь будет зарабатывать в другом месте.       Микаса подошла к военнослужащим со спины, не сразу обнаружив перед ними толпу, идущую в одном направлении. Пианиста затолкали в поток людей и больше Микаса его не видела.       — Куда все идут? — тихонько поинтересовалась она, вглядываясь в жителей. У каждого было всего по одному чемодану, кто-то ковылял на костылях, кто-то нёс ребёнка. У всех на рукавах повязки — вышитая звезда Давида.       — Народ перебирается из гетто в трудовые лагеря. Гидеон Кляйн каким-то боком скрывался, хотя должен был быть среди своих.       — Мне сказали, что он чешский композитор.       — Да, чешский. Но еврейского происхождения. Тут ему не место.       Аккерман с непониманием смотрела на происходящее. Ненависть к евреям взращивалась уже давно, когда она училась в Академии или сидела за столом с богатыми господами, и те уже тогда играли в антисемитские настольные игры. Гражданства полукровки и не только лишились ещё в 1935, как и чиновники-евреи своих мест на политической арене. Многие евреи все ещё проживали относительно спокойную жизнь, но кто знал, что произойдёт завтра.       Если некоторым и организовали недавно какое-то отдельное жилище с отдельными квартирами и магазинами, то почему сейчас она видит перед собой не таких же городских жителей, что ходят вокруг, а изнеможенных людей? Какие же условия жизни предоставлялись евреям в этих загороженных гетто? Аккерман держала камеру ровно, стараясь поместить в объектив как можно больше лиц. Один из солдат приподнял бровь, собираясь уже уходить.       — Вы ведь военный оператор. Чего вы снимаете?       Допустим, речь идёт о каком-то трудовом лагере и немцам не хватает сейчас рабочей силы и они отбирают людей из других стран, то как можно использовать в этом деле стариков или беременных женщин? От этого ведь нет никакого толка! Неизвестная толпа двигалась в неизвестном направлении и исчезала в большом транспорте. Все окружающие люди этого не замечали. Кроме участников «Службы порядка», которым было велено стоять рядом и сохранять стройность этой самый толпы. Один из них по приказу немца грубо вытащил нескольких мужчин, отводя их в противоположную сторону.       — Они оказались не евреями? Почему их только что вытащили?       — Их отобрали для особого дела. Нас не информировали для какого, только дали поручение. Не советую вам влезать во все это.       Самое неприятное, что Аккерман вполне могла оказаться на месте этих самых брошенных. И ее борьба за свою гордость, за своё право жить среди общества, как и все остальные в нем, легко могла быть подавлена каким-нибудь одним надзирателем.       Арне прав. Чем она, представительница низшей расы, была лучше сейчас всех этих представителей схожего био-вида? Что она сделала лучше их в этой жизни, чтобы быть сейчас на свободе, а они — нет?       Она видит в толпе худую девушку лет пятнадцати и с глубокой грустью открывает для себя какую-то новую истину. Микаса теперь понимала, почему та шла безвольной куклой за остальными звёздами Давида, никак не пытаясь бунтовать. И что где-то многострадальное и такое важное «борись» могло быть просто бессмысленно.

***

      Спустя только три недели после случая с перестрелкой в Мистеке были организованы похороны. Погибших в тот день было немного, это даже нельзя назвать масштабным сражением, скорее, жертвы какого-то полуторачасового недоразумения. В остальном же — Германия активно двигалась на чужие территории и достаточно легко и быстро получала желанное. Боевые стычки происходили, но редко.       Аккерман сначала не хотела идти, у неё не было подобающей черной одежды, не было никакого настроения смотреть на лицо погибшего, у которого уже кожа со лба слезала. Но киногруппа все же уговорила. Вместе с ней отправились к церкви, что находилась в шести километрах от центра в унылом квартале домов, сложенных из темно-оранжевого кирпича.       Играл оргàн. Явилось совсем мало людей, только близкие родственники Кольта и несколько его сослуживцев. Гроб видели все, как и забальзамированное в нем накрашенное тело юноши. Микаса пыталась уловить свои чувства и понять, что именно она испытывает при взгляде на подобные церемонии. Признаться, это были ее первые похороны, несмотря на свое количество умерших родственников.       Не совсем понятно, каким образом сознание отличало виды смертей  — ведь она уже видела смерть человека вживую, ей приходилось бегать рядом с трупами, осознавая, что они больше не поднимутся, а здесь опять лежал труп, только окоченелый и куда более в изысканной обстановке.       Грустно из-за человека, лежащего неподвижно в нескольких метрах от неё или из-за себя и понимания того, что она следующая?       Микаса попыталась выразить соболезнования родителям, но так как знакома с Кольтом была не так уж долго, не могла толком ничего сказать. Она просто обещала передать им свой видеоматериал, где славные Кольт и его друг Джеки мельтешили на фоне палаток перед камерой, передавая всем на свете теплые слова. Рядом струился дым от большого злополучного костра и из-под земли местами выбивались ещё желтые одуванчики. Кольт Грайс ведь очень хотел, чтобы его сняли именно тогда. А на передовой он слился с другими солдатами; никто даже не понял, каким образом он погиб.       Матери пришлось приложить несколько усилий, чтобы все-таки поблагодарить девушку за такой подарок. Микаса тоже не с первого раза подняла на нее взгляд, а когда подняла, то с трудом устояла на месте. Полностью красный глаз женщины уже смотрел в ответ над впалыми щеками, предвестниками анорексии. Очевидно, глаз покраснел от слез, обезображивая лицо.       Ворота католической церквушки всегда были открыты. Через них, сидя на одной из пустых скамеек, Микаса наблюдала за цепочкой машин, двигавшихся в том самом направлении, куда ей было нужно идти потом, и думала о еде: о больших кусках ветчины, яйцах-пашот, рагу и лимонных меренгах. То, что у нее за спиной все это время продолжала звучать нервная тревожная музыка, она осознала лишь тогда, когда звуки замерли; во внезапно наступившей тишине на нее снизошел покой.       — Мы сейчас в местный госпиталь? К остальным? — Микаса спрашивает это, понимая, что сейчас от неё все равно никто не отстанет. Нужно было навестить тех, кому пока посчастливилось остаться в живых.        — Да, там есть Джеки. Просто помашем ему ручкой и уйдём.       — Так мы только к нему, что ли?       — Ну да. А у тебя что, есть какие-то ещё близкие знакомые из пехоты?       Можно подумать, что Джеки был ее лучшим другом. Он ведь даже не из киногруппы. Товарищи условились встретиться вместе после того, как кто-то один из них найдет ворчливого приятеля и сообщит о его местонахождении остальным.       Пробраться внутрь госпиталя было не так просто, как казалось Аккерман изначально. Суматоха не стихала тут с самого начала дня и так просто сюда не впускали. Но военная форма давала свои преимущества.       Проходя от одной палаты к другой, Микаса не могла не стать очередным свидетелем ужасающих криков и невыносимой вони, несмотря на то, что здешним сестрам было сказано держать в чистоте даже ножки кроватей, с раннего утра оттирая их во дворе карболкой — в том числе вычищая до скрипа подносы, полы по три раза в день, плинтусы, ручки дверей, замочные скважины, выключатели… Практикантки были обязаны исповедовать культ гигиены. Прям персональный парадиз Ривая.        У входа в жилой корпус медсестёр висел свод основных правил и законов, которых они должны были в обязательном порядке придерживаться. Быстро пройдясь наискосок по тексту, из него можно было отметить главное — у девушек тут совершенно не было свободного времени. Практика совмещалась с учебой и какие-то вещи казались чересчур строгими. Прям таки неоправданно строгими.       Из-за административной неразберихи кое-кто из идущих на поправку раненых все еще оставался в госпитале. Хоть они отоспались и при регулярном питании немного отъелись, даже среди тех, кто не стал инвалидом, царило мрачное настроение. Большинство из них были пехотинцами различных дивизий. Они лежали на койках, курили, уставившись в потолок, и перебирали в памяти события последних недель. Эти люди презирали себя. Некоторые говорили медсестрам, что не сделали ни единого выстрела. Но самое бурное негодование вызывали у них высшее командование и собственные офицеры. Из-за их стратегических способностей, по мнению лежачих, они сейчас вынуждены быть здесь.       Микаса тенью прошла в конец коридора, дожидаясь Леона и Эмиля с результатами их поисков, сама же она не принимала активное участие. Парни тоже должны были маячить где-то внутри. Пока что никого поблизости нет, кроме виднеющегося из-за приоткрытой двери дальней каморки белого подола одного из сестринских халатов. Кого-то за дверью отчаянно тошнило. Микаса уже решила покинуть коридор, как вдруг больно столкнулась с медсестрой, которая выбегала из соседней двери с ведром в руках.        — Прошу прощения… Я… — девушка с трудом удержала чуть не выпавший из рук предмет, отстраняясь щекой от жёсткой военной ткани, в которую хорошенько впечаталась лицом.       — Хистория?.. — брюнетка помогла ей устоять на ногах, удивленно смотря в широко раскрытые глаза.       — М-Микаса! Как?       Вновь возникший из каморки звук рвоты заставил медсестру поторопиться и временно покинуть подругу.        — Извини, мы сейчас закончим. Подождешь?        Хистория держала волосы своей коллеги, подставляя ей ведро. Нежно поглаживая ее по спине, всячески пытаясь привести беднягу в чувства, она ни на минуту не отрывала от нее  цепкого взгляда, всецело погрузившись в процесс. Микасе даже показалось, что блондинка забыла о ней. Отойдя подальше к стенке, она обратила внимание на то, что все санитары, которых она разглядела за все это время, имели здесь непоколебимое выражение лиц. Только одна из них заливалась слезами, сейчас прижимая к себе ведро. — Бедняжка не выдержала разговора с одним из умирающих. У того серьёзное повреждение головы. В бреду рассказывал ей о том, как они поженятся! Только он видел перед собой не ее, а образ своей возлюбленной. — как всегда в красках объяснила Райсс, выходя с Микасой во двор. История Микасу особо не тронула, наоборот, показалась ей чрезмерно театрально-драматичной. Вопрос был в том, как бы она повела себя на месте медсестры, окажись непосредственно в тех же условиях.       — У вас очень жесткий график. Не удивительно, что нервы сдают.       Девушки присели на белоснежную лавку рядом со скромной клумбой гиацинтов. Бывшая однокурсница выглядела крепче, чем раньше. Тоже самое можно было сказать и про гостью.       Говорят, что люди не меняются. Но лицо Хистории было совсем не своим. Оно теперь потухшее. Казалось, что нынешняя Криста вот-вот достанет откуда-то из халата большой портсигар и меланхолично пустит в небо несколько колец дыма.       — Ты стала старшей медсестрой? Что случилось с учебой на режиссерском факультете?        — Ох, это достаточно долгая история, — девушка смущенно теребила волосы. — Наверное, я родилась не в самое лучшее время. Пришлось пока оставить свою мечту и быть полезной обществу.        Микаса нахмурилась, вспоминая, как беспокоилась насчет их возможных отношений с Эреном, рабочих или же каких-то ещё… На секунду стало стыдно, ведь ее ревность оказалась беспочвенной, а ее бывшая однокурсница даже близко сейчас не связана со своей специальностью и никак не взаимодействует с прошлыми знакомыми.       — Ты совсем не спишь? — Микаса устроила руки на коленках, не зная, куда ещё их можно деть при разговоре.       — Ой! Я настолько страшно выгляжу? Надо что-то делать, иначе пациенты в палате испугаются… — заметив строгий взгляд брюнетки, Хистория глубоко вздохнула и снова стала серьёзнее. — Нам доложили, что могут быть артобстрелы городка. Поэтому очень много времени сейчас уходит на обучения. Например, тушению пожаров, доставке раненых на сборные пункты. Завтра будем учиться надевать противогаз на неспособных двигаться больных и проводить эвакуацию раненых из помещения. Если ты заметила, то окна нижних этажей обложили дополнительными мешками с песком, а несколько ополченцев проверяли состояние дымоходов и прожекторов на крышах, — Хистория говорила спокойно, но иногда поглядывала назад в сторону палат: все-таки ей не разрешалось подолгу пропадать. Да и присутствие посторонних гостей пока что было запрещено, поэтому подругу могли выгнать, а ей устроить выговор.       — Микаса, скажи, ты ведь здесь, чтобы кого-то навестить, да?         Брюнетка сложила руки на груди, вспоминая, что где-то ее ждет Эмиль. Ей не хотелось задерживать сестру и задерживаться самой, но их встреча была настолько неожиданной и по-своему ностальгической, что Микаса просто запретила себе спешить.        — Да, я пришла к некоторым раненым…        — Милая, ты ведь про Леви Аккермана говоришь? Ты к нему? — перебила блондинка, кладя руку на ногу девушки.        — Чего?       — Я же помню, что вы с ним с одного факультета. Такие дружные были! Мне стоило сразу сказать… — она похлопала подругу по спине, чтобы та откашлялась. — Он заезжал к нам. Моя коллега помогала ему с какими-то старыми ранениями. Там что-то снова воспалилось и пришлось заново накладывать швы. Работка не из лёгких…       — Хистория, он тоже здесь? — перебила девушка не своим голосом.       Новости о том, что он не умер воодушевили ее, вдохнули в неё жизнь. Единственное, что стало сейчас важно — повидаться с ним. Больше, чем с кем-либо еще из попавших в этот госпиталь. Хотя бы просто посмотреть издалека, пусть даже они бы мельком увидели отражения друг друга в окнах, или столкнулись в саду, услышали свои голоса в общей палате.       — Аккермана выписали три дня назад.        Три дня… Это либо начало чего-то нового, либо конец всего. За это время пешком можно при особом упорстве почти дойти до Берлина или до границ Польши, если же есть транспорт, то ещё быстрее. А можно было находиться где-то поблизости. Зависело от цели. Три дня это слишком много и слишком мало.       Выходит, он ходил по этой же дороге. Возможно, открывал эти же ворота и смотрел на тот же гравий, что и она сейчас. Микаса про себя подумала, что, возможно, она преувеличивает значимость этих явлений, в конце концов Леви не Иисус, а территория больницы не земля обетованная. Часто неосознанно заостряла внимание на каких-то подобных ощущениях, но не считала их сентиментальными.       — Микаса! Вот ты где! — вскрикнул Эмиль, наконец-таки найдя свою сослуживицу.        Попрощавшись с сестрой Райсс, оба прошлись вдоль стен, делясь впечатлениями. Эмиль поведал о том, как повстречал Джеки и еще нескольких его знакомых, которые радушно угостили его отборными сигаретами. Все были несказанно рады ему, и уж тем более были бы рады красивой женщине.        — Они передавали тебе привет. Так и не встретишь?       — Пойдем уже отсюда.        Нужно было готовиться к операции, и девушка собиралась узнать у Эмиля все ее подробности. Харви подкатил к парочке позже и тоже бегом. Он выглядел очень взволнованным, потерявшись до этого во дворе и попавшись на глаза главной сестре, что отличалась строгостью и деспотизмом.       — Только не говори, что тоже меня искал… Запыхался.       — На этот раз по делу! Я, дубина, совсем забыл… Тебе ж телеграмма приходила, — произнес парень, долго рывшись по карманам. Он выудил знатно помятый конверт и протянул его хозяйке. Совсем не похоже, чтоб кто-то посылал его из дома среди гражданских. Учитывая, сколько времени прошло с момента получения письма ему на руки, содержимое этого самого письма уже могло не иметь никакого значения.       — Меня было так сложно найти? Не понимаю, почему почтовик не отдал лично в руки… — Микаса быстро развернула телеграмму, в который раз удивляясь за сегодняшний день.       — Ну, что там?       — Меня просят явиться в штаб. Обратно в Берлин.

***

      Волнующе было стоять перед незнакомым шестиэтажным гранитным зданием штаба, волнующе было снова встречать спокойные улицы своего города и ещё более волнующе было наконец встретиться с Армином. Она не ожидала, что увидит его конкретно в эти даты и уже успела соскучиться. Договорились секретно встретиться в Берлинском Парке под беседкой до того, как она отправится в штаб. Все эти дни было очень жарко, пешие путешествия давались непросто из-за раскалённого под ногами асфальта. Микаса все это время ходила в плотно прижатой к телу форме; во всем этом параде радостью было только галифе, облегающее голени, но сильно расширяющееся в бёдрах.       Помимо Армина на горизонте показалось еще несколько человек. Операторка подскочила с места.       — Добрый день? — брюнетка не успевала рассмотреть всех. Прятаться было негде.       Саша держала Арлерта за рукав, никуда его не пуская, а рядом стоящая немка в капюшоне напоминала Микасе ту особу, с которой ей когда-то пришлось столкнуться в архиве. При самых худших обстоятельствах, которые только возможны.       — Балда! — Саша дала затрещину блондину, на что тот не успел ничего ответить, и сразу же накинулась ураганом на операторку. — Как вы могли, Микаса?! Мне столько про вас чуши наплели, неужели вы наконец вернулись?       Аккерман была практически задушена подругой; та повисла на ней и обнимала так крепко, что чуть не сбила с ног. Утыкаясь слезливым лицом в одежду, она почувствовала запах женского пота и ощутила рельеф напряженных мышц.       — Ох, вам следует умыться. Что с вами стало? Как-то загорели. Расскажите! Уезжали без меня на дачу?       Микаса стояла столбом и сверлила дыру в Армине, тот лишь огорчённо разводил руками. Наконец, все были усажены за стол под беседкой и предоставлены друг другу.       — Извини, я потом все объясню, — относительно спокойно произнес парень, держа руки в замке. По его виду было ясно, что он не в восторге от происходящего. Как и сидящий рядом Цербер с тремя женскими головами, где одна страшнее другой в гневе.       — Не нужно, я понимаю, что ты сделал все, что мог.       — Это Энни… Моя девушка.       — Здорово.       — Хотел описать ее тебе в письме, но…       — Приятно познакомиться, Энни.              — Ха. Взаимно.       — И что теперь?       — А теперь, Саша, положи обратно то, что схватила. Это имущество парка.       В беседку задул тёплый ветер, принеся с собой влажную листву с соседнего озера. Рядом по дорожке катались дети на велосипедах и пускали воздушных змеев, женщины выгуливали собак, мужчины сидели на лавках под объемными циферблатами, прикрывшись газетой.       — Я видел в кинотеатре несколько твоих видеоработ, о которых ты сообщала в прошлых письмах. Не знаю, почему, но многие твои сюжеты были подписаны другим именем. Или вообще не подписаны в титрах. Я удивился, может…       — Это какая-то ошибка, — Микаса устроилась нога на ногу, и тон ее не предвещал ничего хорошего. — Они провернули такое за моей спиной? Что им могло не понравится?..       — Это все очень странно. Ведь сцены получились просто отличными. — голубоглазый долгое время пытался расставить все по своим местам, но так и не пришел к единому выводу. Даже хорошо, что им не пришлось обсуждать такое по переписке.       — Они не хотят признавать, что это снимала женщина? Разве у страны это не должен быть повод для гордости?       — Не уверен, что дело в этом. Пол человека все равно стирается, потому что твоя фамилия среди длинного списка других фамилий выглядит также, как и все мужские.       Саша, ничуть не омрачённая сложившейся ситуацией, которую так никто ей и не разъяснил, сидела смирно рядом, несказанно радуясь совместной встрече. Энни ждала, когда сможет уединиться с Арлертом, потому что ей не нравился людный парк, и тоже без особого интереса слушала о том, как методично рушился мир Микасы.       — Какие сцены вошли в общий показ?       — Я видел все, что ты снимала с необычных точек: отражения, листва, быт. Люди были заинтересованы не только творческой подачей и исполнением оператора, но и действиями, которые он ловил. Одно только это может послужить созданием красивого армейского фильма.       — Это точно все кадры? — уточнила сероглазая, прекрасно зная, сколько всего у неё ещё было отснято и чего Армин не перечислил. Увидев, как к ним приближались ещё двое, она решила не развивать тему. — Ладно, поняла тебя.       Ханджи и Ирвин — последние люди, которых она предполагала здесь увидеть. Удивление на их лицах означало тоже самое, но по отношению к Аккерман. Либо те все спланировали, подкараулив Армина, и сейчас хорошо играли свою роль поражённых героев, — святая простота, — либо по правде прохаживались именно сегодня рядом с озером, ничего не ожидая. Беседка была весьма внушительных размеров, а, главное, вместительной. Все рыцари круглого стола теперь в сборе.       В полной тишине ветер снова пробежался между колонн, поиграв с волосами Ханджи. Она сидела с большим количеством отражений в толстых линзах своих очков, и каждый при желании мог себя в них разглядеть. Ее строгие брюки с еле заметными вертикальными полосами, что делали ее ноги ещё длиннее, контрастировали с юбками Саши и Энни. Ханджи была одной из тех людей, что кажутся выше, чем они есть на самом деле. Еще и выглядела слегка меланхолично, будто они не виделись с ней десять лет и за это время жизнь ее хорошо потрепала. В какой-то момент Микасе пришла в голову утопическая мысль, что она хотела бы увидеть в Зоэ образ матери. Она неплохо позиционировала себя как наставница, но при этом в этой мощной химии было место заботе и нежности. Что касалось крамольного Смита с его внушительной фигурой, то у Микасы он никак не вязался с образом отца, пусть и сидел рядом с Зоэ, как пара; потому что на данный момент казался ей совершенно непонятным, холодным и чужим. Это описание многих отцов, но Микаса прекрасно помнила, какой хороший отец был у неё. Возможно, свою роль сыграла затаенная обида и непонимание того, как он мог поступить так плохо. Поступить так с Леви.       Если в парке сидит девушка в военной форме, то вопросов не избежать и поначалу все внимание было приковано только к ней и ее новому пути, который оказался неожиданностью для всех без исключения. Возможно, только Ирвин внутри себя подметил, что вполне мог ожидать подобного решения от Аккерман, но это были лишь фантазии, никак не подкреплённые практикой. На то просто не было оснований.       — Как ты сама? Нормально ли кормят? Смотрю на тебя и вижу, что сил будто прибавилось. Покрупнее стала, — начала Зоэ.       — Что? Каких ещё сил? Это грудь выросла, — добавила Браус, придвигаясь ближе к подруге и подозрительно щурясь на нее. — Как-то неожиданно это… Вы точно не беременны? Чем вы там в деревне занимались…       — Как в целом обстоят дела на фронте? — внезапно встрял Ирвин. — По радио наверняка говорят одно, а на деле происходит другое.       — На фронте!? — вопросительно завопила Саша, не унимаясь. — Вы намекаете, что милейшая госпожа воевала?!       — Я понимаю далеко не все. Происходят противоречивые вещи, а что-то мной увиденное вообще не вяжется с тем образом, который нам, очевидно, навязали. Пока мне сложно сказать, что на самом деле происходит и что всех нас ждёт.       — Не думаю, что ей приятно обсуждать такое. Лучше скажи, как у тебя сейчас с графиком, Микаса? Тебе не дадут увольнительный? — Ханджи наклонилась к ней ближе, устроив локти на столе.       — Я, честно, не думала об этом. Нет причин отпрашиваться.       — Вот как… — протянула она. — Просто раз ты здесь, то решила, что нужно пользоваться моментом.       — Я тут всего на день. Приехала по работе. — брюнетка ошибалась, думая, что им почти не о чем будет говорить. Казалось, что поток вопросов не закончится никогда.       — Если вдруг захочешь, можешь поехать со мной и Ирвином в Гамбург. Мы планировали как раз посетить прекрасные места в Дрездене по дороге туда.       — Гамбург это же место, где живет Саша? — вспоминает девушка, переводя на неё взгляд. Та активно кивает. Выяснилось, что Браус тоже берут, но только для того, чтобы она навестила своих родных.       Ещё немного коротких уточнений и картина вырисовывается. Близилось лето и некоторые студенты-выпускники могли позволить себе учебу по обмену в последний раз. И как раз в Дрездене представилась такая возможность. Если раньше Микаса согласилась бы отправиться в новые места, то сейчас туризма ей хватало сполна.       — Я бы хотела погулять с вами, но пока неизвестно, что скажут в штабе. Мы могли бы встретиться позже, когда я со всем разберусь, — предлагает сероглазая, на этот раз искренне. — Хорошей вам поездки и отдыха.       — А ты, получается, пошла с Леви одной дорогой, — утверждает Смит, приближая тему к запретному плоду.— Вряд ли вы встречались.       — Да, мы не были вместе, — Микаса только потом понимает, что неверно истолковала слова. Попалась на какой-то глупой фразе, хотя была уверена в том, что отдаёт себе отчёт во всем. Это же просто сме-шно. — Все это время он был мной похоронен.       — Я и не сомневалась в том, что Микаса когда-нибудь его уложит! — Ханджи встряла с шуткой, на что Саша непонимающе похлопала глазами и представила вообще что-то своё, и не совсем приличное. — Петра вела с ним переписку все это время. Подробностей мы не знаем и детально Петру не расспрашивали, но нам было известно, что он ещё не отошёл в мир иной, — послышался огорченный вздох Зоэ. Она могла бы проинформировать и Микасу об этом, если бы знала, где та всё это время пропадала.       Аккерман мысленно досчитала до трёх. Ей уже все равно на то, что она, возможно, узнала об этом в числе последних, а может вообще обманулась только одна она, пока всем остальным подобное и в голову не приходило. Отчасти это и был ее собственный выбор — считать, что его нет. Стереть его из головы, чтобы можно было вздохнуть полной грудью и начать все с чистого листа. Но кто знал, что он снова и снова будет маячить перед ее носом, не прекращая дразнить.       — Конечно, глупо полагать, что вы могли где-то пересекаться. У Германии далеко не один полк, в котором можно послужить, — продолжал Ирвин, медленно откинувшись спиной назад. — Хотел что-нибудь у тебя о нем разузнать, потому что в последнее время он перестал отсылать материал. Видимо, с этим возникли сложности. Поэтому лично я не понимаю, где в конкретный момент он находится и о чем думает.       Аккерман все ещё сердилась на Смита, из-за которого Ривай и оказался в неизвестном пепелище. Поначалу она думала, что Смиту важна только работа, и что он так и не удосужился разузнать о своём подопечном друге хоть что-то. Но раз он сообщает о подозрительном молчании со стороны брюнета, значит, все-таки его это волновало. В любом случае сердиться уже не имело смысла хотя бы потому, что она сама, как правильно выразился Смит, пошла его же дорогой. И посчитала ее верной для себя. Может и для Аккермана такой исход событий был нужен и их дела с Ирвином куда более серьёзные и всеобъемлющие, чем она себе представляет. Что-то такое она пыталась выстраивать с Эреном, но все пошло не так и она захотела претендовать на куда более глубокую связь.       Когда все разошлись, у девушки появилось ощущение, что она наелась отборного дерьма. Теперь был риск потерять и Армина, ведь ей так хотелось поговорить с ним, как раньше, но даже сейчас ничего не получилось. Она не надеялась на это. Душевных диалогов Микаса ни с кем практически не вела, в том числе и с ним, хотя за это время накопилось многое. Но она никак не думала о том, что тот нашёл себе спутницу. И не лучшего сорта.       Уже в штабе Микаса оказалась прижата со всех сторон непробиваемыми стенами — ее строго отчитали. В первую очередь, за намеренное уклонение от ответа. Она проигнорировала срочный призыв в Берлин, не показываясь несколько недель и не дав никакого ответа. Это сгустило краски и, конечно, легло грязным пятном на ее репутацию.       Каких-то оправданий не было и быть не могло. Начальство оказалось таким же непробиваемым, как и все вокруг. Внезапно в комнату зашёл ещё один человек, и, попросив тишины, шепнул начальнику в ухо. Сначала ничего не было слышно, но лицо начальника менялось с такой скоростью, что можно было предположить, что новость его не обрадовала.       — Мы все ещё пытаемся выяснить это. Операция действительно может оказаться под угрозой, — продолжал докладчик. — Но мы уверены в том, что в Консервах есть шпион, он французских корней.       — Почему вы все ещё бездействуете? Получается, ему много что известно об этом деле, а вам о нем ничего больше?— мужчина перевёл взгляд на девушку, громко прочистил горло и снова обратился к докладчику. — Оставьте меня пока, я ещё не закончил решать остальные проблемы. Войдёте снова, когда я обсужу дело Аккерман.       Следом выяснилось, что в ее сторону поступило серьезное обвинение из-за которого она и оказалась здесь.       «Кража трофейной пленки, использование ее в личных целях. Торговля бензином». Такого обвинения Микаса ещё не слышала, и озвучить это вслух не решалась. Мысль о шпионе сразу забылась. Что хуже, должного разбирательства проводить не стали, а единственный свидетель, что написал обвинение, по словам стоящего напротив мужчины, был убит при исполнении служебных обязанностей. Микаса, понятное дело, в это не поверила. Девушка якобы не первый раз исчезала из поля видимости по своим делам. В показаниях сказано, что особенно в те моменты, когда нужно было посещать собрания по спецоперациям.       Послышался удар печати. В ее руки передали листок.       — Вы отстранены от дел офицера инженерной службы.