у моей любви холодные ладони

На кухне приятно пахнет наполовину готовым карри — в нос бьет густой запах тушеного мяса и жареных овощей, терпкий аромат острых специй, и у Хаккая громко урчит живот. — Ты что, еще не ел сегодня? — Мицуя недовольно ворчит, но настоящей злобы в нем, конечно, нет. Он не поворачивается к Хаккаю, ловко нарезает лук, кидает его на вкусно шипящую сковороду и закрывает крышку, — И куда только Юзуха смотрит, — Добавляет он очень тихо, но Шиба слышит. Слышит и молчит, решает не признаваться, что сестра его кормит хорошо и много — просто Хаккаю хочется рядом с Мицуей. Сидеть, завтракать, жить. Хаккай глядит, как Мицуя продолжает суетиться у плиты, быстро помешивая в кастрюле что-то, — наверное, готовый рис — с его плеч мягко сползает широкая домашняя кофта, в соседней комнате утренней сводкой новостей бормочет телевизор. Он всегда делает так, бездумно щелкает каналы, оставляя случайный. Такаши говорит, что тишина гнетет. Хаккай его хорошо понимает — в большой семье к шуму привыкнуть очень просто, а без него в голове ощущается странная пустота, мертвый вакуум. Луны и Маны нет дома; Юзуха отправилась с ними в парк, потому что как-то неосторожно пообещала покормить уток в пруду. Мицуя наконец отрывается от готовки, грузно опускается на стул рядом с Хаккаем, и их колени едва не сталкиваются. Шиба испуганно сводит ноги. На него смотрят внимательные, обеспокоенные глаза — а он не смотрит, опускает взгляд в пол, увлеченно разглядывая собственные цветастые носки. В груди от концетрированной нежности больно щемит и нестерпимо печет, так хочется сказать «люблю тебя, Таканчик», но получается лишь осторожно выдохнуть, понимая, что смелости не хватает. Мицуя нравится Хаккаю — не передать словами, ничем не передать, он такой по-особенному заботливый, твердый, уверенный, к нему тянет неудержимо, слишком сильно, чтобы сопротивляться. Шиба знает точно, что пальцы у Мицуи холодные, а душа – душа обжигающе горит. Хаккай неуверенно мнет в руках рубашку, думая, что по жизни он трусит непозволительно часто. Он решается взглянуть на Такаши и сталкивается с его теплой улыбкой. Зрелище красивое — с ума сойти можно, Шиба жадно ловит визуальную мягкость губ, их плавный изгиб, вот бы к ним прикоснуться хоть однажды. — Ну ты и дурень, — Неожиданно фыркает Мицуя, прерывая тихую сцену. У Хаккая, наверное, на лице читается все и много больше, и он кусает щеку изнутри. — Я… — Начинает Шиба, но чувствует чужие ладони на шее, — они холодные и сухие — Такаши аккуратно тянет его на себя, и их колени таки соприкасаются. Хаккай вдруг забывает, что, вообще-то, пытается признаться, и замолкает. — Люблю тебя, — Шепчет Мицуя на грани слышимости, прижимается к выбритому виску невесомым поцелуем, ненавязчиво гладит за ухом, и эта обезоруживающая честность выбивает из колеи. — Таканчик, — Зовет Хаккай жалобно, внутри эмоций и чувств через край, они стремительно скручиваются в тугую, длинную пружину, которая вот-вот разворотит все органы к чертовой матери. Мицуя порывисто целует его в губы, не убирая ладоней, и Шиба понимает. Не холодные — ледяные.