Кто греет тех, что греют?

– Иду по снегу, он хрустит. – А может, мои кости? – Я так замерзла на морозе, можно к тебе в гости? Не прячь глаза, я уже знаю. – Мне все надоело. И его сердце безразлично тлело.

Говорили ему, что Достоевский – эмоциональный импотент. Он отмахивался и говорил, что импотенция его не пугает. Ему говорили, что он идиот и лучше бы обратил внимание на что-то теплое. Да нет же, это ведь он сам с собой разговаривал. И пока он решал, что делать с его заботой, красноглазой, сутулой, растрепанной, забота эта уже вышла из дома и забыла перчатки. Достоевский, кажется, никогда не мерз – потому что сам был холодным, как зима под ногами, через которую он перебирался – один, без перчаток, но всегда с шапкой. Носил ее, как будто вложил туда часть души – может, вообще всю душу, думал Дазай, выкуривая на балконе забытый Федей бычок, замерзший, как сосулька, но злость на заботу грела. Точно, вложил всю душу в шапку и сам остался без души. Иначе как объяснить, что он и не живет-то с ним в квартире – пропадет неделями, не предупредив, не извинившись, и только зубная щетка тоскливо напоминала о его присутствии, а там, где зубная щетка, там и дом, думал Дазай и выключал свет в ванной, чтобы не смотреть слишком долго что он, когда возвращался, как-то слишком легко шагал на кухню, как будто и не было этих дней, в которых их не было что он, кажется, читал мысли Дазая, потому что, когда закипал и чайник, и Осаму, утыкался носом в его шею со спины и стоял так – совсем коротко, на секунды, но этого было достаточно – холодный нос остужал горячее тело, и оно разливало по чашкам не менее горячую воду. И снова ушел один, без перчаток (и без Осаму), поэтому Дазай хватает забытое и выскакивает – в футболке, в кедах, покрываясь снегом мгновенно, и сразу высматривает в фонарном свете свою горбатую белую точку – Достоевского на снегу и не рассмотришь, если только не его смоляные волосы, которые очень нравились замерзшему телу. И кедами проваливаясь к земле, отмахиваясь от назойливого снега, который обязательно должен бить именно в лицо, думал Дазай, бить и кричать, вопить, не давать ему пути к заботе, он перепрыгивает, сокращая дистанцию, – никогда не добегая до цели – рукой хватает бежевое пальто. Почему они так смотрят. Эти глаза. Сосредоточенные, но такие пустые. Федя смотрит, как рептилия на человека – зачем ты меня догонял. Осаму тяжело дышит, красный от холода, и поднимает перчатки к самому носу. – Не нужны, – лед в сердце не треснет. За это, наверное, Дазай его полюбил. – Нужны, – назойливо засовывает в рукава пальто, касается чужой руки и замирает – боже, как же тут холодно. Эта рука к нему даже не прикасалась сама – а все равно утащила, затянула куда-то так далеко, что Дазаю поплохело – как же хорошо, когда так плохо. Он перехватывает эту руку в свои ладони, притягивает к носу и отогревает. Глаза у Феди спокойные, как будто мертвые, а Дазай греет его руку, касаясь кончиком горячего носа, греет в надежде, что сможет отогреть – так же, как когда-то отогрели его, в надежде, что никогда не отогреет, ведь если получится – уничтожит свою заботу. Ему ведь говорили, что он идиот, что есть заботы гораздо теплее, громче – живые заботы – а он отмахивался, кривился, игнорировал наступающий стыд за то, от чего отказался. Любил говорить сам с собой и биться в закрытые двери.